Владимир Андреев – Свидание (страница 58)

— Кто это? — спросила она невестку, показывая глазами в сторону комнаты. — Кто эта женщина?

Лиза сказала.

— Смотри-ка, — тихо произнесла Серафима. — А я и не знала. Я думала, у Колюшки никого не было.

Из комнаты доносились оживленные голоса. Серафима услышала слова матери:

— Как уж я рада, что ты, Надя, пришла к нам…

Серафима постояла на кухне, посмотрела в окно. Двор был тот же: сарайки, клен в углу, лавочка, собранный из хламья забор. Ветхостью, прожитыми годами веяло ото всего. Вон как осела лавочка. Некоторые доски в заборе были новыми и своей белизной еще больше подчеркивали старость остальных. Чем-то далеким, давно забытым повеяло на Серафиму. «Жизнь идет», — подумала она, и чувство жалости шевельнулось у нее к погибшему брату Николаю, которого, оказывается, помнят не только родственники, но и вот эта женщина с темными открытыми глазами, которая сидит сейчас в комнате рядом с матерью.

Лиза, собрав посуду, разложив закуску, ушла из кухни, а когда она вернулась, Серафима снова приступила с расспросами. Такой человек была Серафима — обо всем хотела иметь полное представление.

— Она что же сейчас — замужем?

— Замужем, — ответила тихо Лиза.

— А как живут?

— Да вроде ничего… — Лиза сделала паузу и развела руками. — В общем, не знаю.

— А кто у нее муж? — не унималась Серафима.

— Врач.

Серафима многозначительно пожевала губами.

— Хорошо, хоть свою жизнь устроила.

— Ох, уж и не знаю, — ответила Лиза.

— Я говорю в том смысле устроила, — рассудительно заметила Серафима, — что не мыкается одна, не вековухой доживает… Все же врач, обеспечена.

Лиза последний довод посчитала несостоятельным.

— Она сама тоже врач. В городской больнице работает. Хвалят ее очень, кому приходилось лечиться.

— А дети у нее есть?

— Нет детей, — вздохнула Лиза и спустя немного уточнила: — Своих детей нет. Взяли в доме матери и ребенка двух близнецов. Вот и растят.

— Ты подумай, какие люди! — протянула удивленно Серафима. — Взяли чужих ребят и растят?!

— Да, — подтвердила Лиза.

— А своих детей нет?!

— Нет, — сказала Лиза.

Серафима помолчала, разглядывая в окно старый забор и лавочку. Потом все так же, не отрывая взгляда от окна, добавила тихим голосом, как бы отвечая на какие-то свои мысли:

— В том, видно, вся и штука, что у нее нет своих детей.

И пошла в комнату.

Беседа за столом шла о погоде, которая с каждым годом стала выкидывать новые фортели: в мае месяце — снег, в январе — дождь и тепло. Вспомнили космос, где много всяких спутников летает, со всех сторон запускают теперь. Заговорили про Китай, от которого такая черная неблагодарность идет… Серафима заметила сразу, что говорили обо всем, но имя Николая с приходом Нади не упоминалось ни разу. Никто не вспомнил даже о том, почему они, родственники, собрались здесь. Все знали, что Надя — невеста Николая, далекая подружка его короткой юности. Сейчас она сидит за столом рядом с ними. Она здесь, она не забыла ничего — через тридцать лет ничего не забыла и пришла сюда. Но у нее есть другая жизнь, есть муж, и в ее доме живут, набирают силу два приемыша, два близнеца. Нет, сейчас слова будут мешать, могут ранить, могут причинить боль. Зачем слова, если она пришла, чтобы вместе с ними в молчании помянуть своего далекого возлюбленного. Первого и последнего. Единственного на всю долгую жизнь…

Нет, никто сейчас не решался намекать Наде, что не та у нее жизнь, какая бы могла быть, если б не война. Все сидели и вели разные разговоры: про то, что делается в Африке, про фигурное катание — Вера тут особенные знания показала, про транспорт в городе, который не перестает отставать. Говорили о чем угодно, только не о том, что связывало сейчас Надю с ними, делало их близкими.

И вот случилось неожиданное: Надя встала с рюмкой в руке, попросила, чтобы и другие наполнили свои рюмки. Встала, посмотрела вокруг темными далекими глазами.

— Сегодня я снова вспомнила день, когда Коля ушел на войну. Он тогда сказал: «Я вернусь». И не вернулся. Уже тридцать лет с лишним… — губы у Нади задрожали, она замолкла. — Вот так, — продолжала она после небольшой паузы. — Он не вернулся… Давайте выпьем за его светлую память.

Все потом долго молчали. Никто не решался заговорить.

— Я помню, как пришла повестка, — сказала Анна Николаевна. — Колюшка до того дня ни слова. Только задумчивый такой был. Готовился.

— Проклятая война, — шепотом произнес Александр. — Сколько жизней испортила. Сколько людей страдает…

Надя сидела, опустив глаза в стол, бледная, взволнованная. Все давно застыло в ее душе, закаменело. И тот костер за Волгой, у которого она просидела всю ночь с Колей. В ту памятную летнюю ночь сорок первого года, про которую никто не знал и никто никогда не узнает. «Все ушло в прошлое, все быльем поросло. Живой человек думает о живом». И она думала о своих близнецах, о своей работе, но почему, кто ей скажет, — почему прошлое не теряло над ней власти. Почему и сейчас она видит перед собой освещенное светом уличного фонаря близко склонившееся к ней лицо Коли. «Я вернусь». И не вернулся. И долгие годы беспокойного ожидания и тревоги. И нашептывание старых мудрецов: ничего, жизнь возьмет свое. Может, действительно жизнь и взяла свое — взяла в сорок первом, в ту памятную летнюю ночь за Волгой. И поставила на этом точку. Хватит. Все. Замри.

Арсений с противоположной стороны стола пристально смотрел на Надю. Какая она была в девчонках — ему трудно припомнить. Старше был, не обращал внимания на мелюзгу. Представляется что-то худенькое, с косичками, с бантиком на груди. Косичек, видно, давно нет. Волосы убраны пучком — не по моде. А на висках белые пряди… Нелегкая, неласковая была позади жизнь. И ну-ка, таить в сердце прошлую, давнюю любовь, нести в себе ее, точно теплую искорку, не успевшую разгореться, и не дать ей погаснуть. Вот она, настоящая женщина, про которую, он считал, только в книгах пишут.

А может, вдруг подумал Арсений, все это происходит потому, что любовь ее с Николаем не имела продолжения. Она застыла в тот миг, который бывает у каждого, оставив иллюзию возможной беспредельности и бесконечности чувства. Может, оттого все так и осталось в ее сердце нетронутым, неразрушенным, неистребимым до конца жизни.

Через полчаса мужчины вышли во двор покурить. Надя тоже встала и откланялась. Анна Николаевна проводила ее до ворот. «Спасибо тебе, что пришла, большое спасибо…»

Серафима с невестками обосновались на кухне.

— Ну, если говорить откровенно, глупость одна — эта первая любовь, — сказала Вера, разглядывая на свет белую, тонкой вязки кофточку. Она оставила эту кофточку за собой, но боялась промахнуться и все разглядывала ее, радуясь искусному рисунку, и, поглощенная своим занятием, машинально повторяла: — Одна глупость, а не любовь. Детство… Я понять не могу, даже удивилась, что она пришла… Так, может, порисоваться: вот, дескать, я какая…

«По себе, наверно, судишь, сама смолоду любила рисоваться», — подумала Серафима и со скрытым презрением поглядела на манипуляции Веры с кофточкой: «Кто я, чтобы барахло какое-нибудь предлагать». Разговор у женщин шел о Наде.

— Я и не припомню эту любовь, — продолжала Вера, — мальчишек было много, а какая из них первая любовь…

— Красивые девчонки никогда не помнят, кто за ними ухаживал, — высказала свои соображения Лиза, заметив неприязненные взгляды Серафимы и боявшаяся раздора между ними. — Кавалеров много, и все кажутся один лучше другого.

— Вот я была у своей подруги Лидии, — сказала Серафима. — Красивая была девушка, ничего не скажешь. За ней в молодости гужом вились ребята. На танцплощадке в саду ей отбоя не было от партнеров. А что в результате? Одна. Кто ее раньше не знал, тому, может, ничего. А мне даже больно смотреть на нее. Живет не плохо, не думайте. На большой должности. Но… Без мужика.

— Таких примеров не мало, — произнесла Вера, складывая кофточку. — Если ума не хватило, на кого пенять.

— Ну как кофточка? Понравилась? — Лиза подошла к Вере. — Рисунок уж больно хорош, правда? И качество тоже. — Лизе изо всех сил хотелось переменить тему разговора.

— Нормальная кофточка, — ответила Вера и повернулась к Серафиме. — Валентин куда-то ускакал, а то бы его попросила съездить за деньгами. Может, ты к нам прокатишься.

— Да ладно, — махнула рукой Серафима. — Договоримся.

— Прекрасная кофточка, — подтвердила Лиза.

Серафима о чем-то задумалась, уставившись в окно.

— Тебе она очень пойдет, — сказала Лиза, продолжая разговор о кофточке.

Серафима, прищурившись, посмотрела на Веру, как бы прикидывая на нее кофту. Помолчав, спросила:

— А чего ты сказала насчет ума? Не поняла я тебя.

— Какого ума?

— Да про подругу я говорила, про Лидию. Ты сказала: ума, дескать, не хватило, потому и одна. — Серафима глубоко вздохнула. — Лидия девка умная, ты не скажи.

Вера развела руками и сожалеюще покачала головой.

— Вот уж кому-кому, а тебе не думала, что придется объяснять. — Вера даже повысила голос — Ты что, не понимаешь, про какой ум я толкую. Ты скажи: что твоя Лидия — так никого и не имела?

— Ну, имела, — ответила Серафима.

— И что?

— Что-что? — Серафима нахмурила брови и сверкнула глазами. — Над Одессой сгорел тот, кого она имела. В сорок первом году.

— Он что — муж ей был?

— Зачем муж. Парень. Дружили как раз перед войной.