Владимир Андреев – Свидание (страница 11)

Это было последнее, что жило в мутнеющем сознании Забелина. Он, лежал с гранатой в руке, уткнувшись лицом в траву и неловко поджав под себя ноги…

13

В окопе трое держат оборону. Пулемет Симоненко бьет короткими очередями в сторону бугра. Немцы здесь то рассыпаются веером, то соединяются. Приникнув к брустверу, сосредоточенно целясь, стреляет Селезнев. У Симоненко ноет правое плечо, куда попал осколок, гимнастерка намокла от крови, но перевязать некому. Шиниязов позади, он стреляет в сторону лощины, стреляет редко.

Неожиданно Селезнев склоняется, быстро достает две гранаты, кладет их на бруствер. Заметив это, Шиниязов тоже кладет на бруствер две гранаты. Его мучает жажда, он смотрит, нет ли в окопе фляги. Фляги нет, она лежит около обрыва, в кустах.

— Ну, гад, — ворчит Шиниязов.

Звучно щелкают выстрелы. Все ближе и ближе цепочка немцев справа. Симоненко меняет диск, диски пусты. Он лихорадочно хватает горстями из ящика патроны, заряжает. Этим пользуются немцы, они уже совсем недалеко от окопа, бегут во весь рост. Отчетливо видны их лица, рожки на касках, бляхи на ремнях. Еще минут десять, и они будут здесь.

— Гранаты! — кричит Селезнев и первым бросает гранату. Сухой треск раздается впереди, что-то сзади наваливается, давит сержанту на ноги. Шиниязов. Красная струйка ползет у него из-под сдвинувшейся каски. Селезнев переступает через Шиниязова и бросает вторую гранату.

И в этот миг немцы вдруг замолкают. Что-то произошло в лощине. Огонь оттуда утих — на минуту, не больше. Но этой минуты хватило Симоненко, чтобы дозарядить диск. Пулеметные очереди обрушиваются на немцев. Слева в лощине идет перестрелка. Селезнев понимает — это вступили в бой Тарабрин и Забелин. «Дорогие мои, родные мои, дорогие мои…» — шепчет он. Немцы медленно отползают.

— Диск, сержант! — кричит Симоненко.

Селезнев опускается на колени и заряжает диск, прикидывая в уме, насколько еще хватит в ящике патронов. Один-два — не больше, решает мрачно он и кладет наполненный диск рядом с пулеметом. Симоненко вдруг поворачивается и стреляет в сторону лощины. Но немцев там не видно, они скрылись в кустах или снова ушли за болото. Тогда он переходит на свое прежнее место. Селезнев встает и смотрит из окопа на холм и туда, вправо, к переправе, откуда доносится редкая стрельба и какой-то непонятный гул.

— Побереги патроны, — говорит он Симоненко, когда тот ставит новый диск. Симоненко все же дает очередь и опускается в окоп.

Из-за реки сквозь зубчатые макушки леса ярко полыхает оранжевый закат.

14

Шиниязов лежит в окопе, неловко привалившись плечом к стенке. Селезнев и Симоненко, присев на корточки, смотрят на его опавшее, словно покрытое сизой пылью, лицо. Пуля ударила Шиниязову в голову чуть пониже правого глаза, и красные ручейки стекают по щеке за воротник… Припахивает пороховой гарью, потом, землей… Симоненко глубоко затягивается и, пустив дым куда-то себе под ноги, встает.

— Сержант, взгляни-ка, — говорит он глухо, расстегивая ворот гимнастерки.

Селезнев склоняется над Симоненко, глядит в его побледневшее, осунувшееся лицо, щупает плечо. Выше, ключицы темнеет запекшаяся рана.

— Чего ты раньше молчал? — ворчит Селезнев, осмотрев рану. — Кажется, осколка нет. — Он еще раз ощупывает плечо. — Не больно? Скажи спасибо, что не ниже. Тогда бы тебе не пришлось… Надо бы давно перевязать, а то сколько крови, вся гимнастерка в крови…

— Чего ты говоришь, сержант? — перебивает его Симоненко. — Было тут у нас время заниматься перевязкой. Ты еще, может, в медсанбат меня отправишь?..

Селезнев достает из полевой сумки индивидуальный пакет и, ловко разорвав его, начинает перевязывать плечо. Потом идет к кустам и приносит оттуда две фляги и шинель. Холодная вода освежает, они расстилают на дне окопа шинель и снова закуривают. Время от времени Селезнев поднимается, чтобы поглядеть вокруг.

От немецкого танка, стоящего от окопа метрах в тридцати, наносит сладковатой гарью, вызывающей тошноту.

— Скажи, сержант, как мы остались живы? — Симоненко кивает в сторону танка.

— Да, я сам думаю… не знаю… Когда он навалился, мне казалось, все… Потом я бросил гранату. Я бросил, и Шиниязов бросил…

Оба молча смотрят в тот угол, окопа, где лежит Шиниязов.

Оранжевая кромка за лесом погасла. Тихо, Селезнев встает. Где-то за лощиной вспыхивает ракета, описав дугу, падает за лесом или в самом лесу. Все темнее и темнее небо.

— Что же они не возвращаются, сержант?

Селезнев не откликается.

Все предметы вокруг незаметно поглощают сумерки. И в сумерках проступает только башня сгоревшего танка, да в углу окопа, на дне, отсвечивает бледное лицо Шиниязова.

— Еще немного подождем, потом я пойду, — говорит Селезнев.

Симоненко курит, сидя на корточках. После многих напряженных часов боя на него напала какая-то слабость, не хочется ни шевелиться, ни думать.

— Куда ты пойдешь?

— Туда. — Селезнев показывает на лощину.

— Пойдем вместе, — говорит решительно Симоненко.

— Зачем? Я пойду один. А ты побудешь здесь.

— Нет, пойдем вместе, — повторяет нервно Симоненко и приподнимается в окопе. — Если там немцы, а ребята погибли, мы примем бой… Послушай меня, я не хочу сторожить этот окоп. А если они ранены, нам будет легче донести их.

В его голосе такое волнение, что Селезнев вздрагивает.

— Конечно, вместе. Ты прав, — соглашается он. — Вот соберем, что у нас осталось, и пойдем. Нам сейчас надо быть вместе, — добавляет он задумчиво. — Мы должны, понимаешь… Давай твой пулемет…

Симоненко склоняется на дно окопа, собирает гранаты и патроны, рассовывает их по карманам, за пояс.

— Это ты хорошо сказал, сержант. Нам сейчас надо быть вместе, — говорит Симоненко, подтягивая ремень с отяжелевшей от патронов гимнастеркой.

Селезнев кладет на бруствер пулемет, и сам поднимается, чтобы выпрыгнуть. Но неожиданный шорох в кустах заставляет его остановиться.

— Сержант, — раздается приглушенный голос.

— Тарабрин, — так же сдержанно отвечает Селезнев и выскакивает из окопа. — Тарабрин, ты!..

Тарабрин сидит на траве как-то боком. Лицо его бледно, он без каски, глаза — даже в сумерках видно — лихорадочно блестят. На коленях — немецкий автомат.

— Ранили в ногу, — говорит он, дергаясь от боли. — Еле дополз. Полный сапог крови.

Селезнев и Симоненко подхватывают Тарабрина, несут его к окопу. Мягко опустили на ступеньку.

— А Забелин убит, — продолжает Тарабрин, вытягивая ногу. — Лежит под сосенками.

— А немцы? — спрашивает Селезнев.

— Немцы там, за болотом. Ушли…

— Сержант, разреши я принесу Забелина.

Селезнев смотрит на Симоненко и кивает головой…

— Только помоги мне наложить жгут.

Селезнев разрезает ножом голенище сапога. Тарабрин тихо охает, когда ему накладывают жгут. Пуля ударила в икру, а другого отверстия нет. «Видно, пуля засела там», — думает с горечью Селезнев, забинтовывая ногу.

Через полчаса возвращается Симоненко. Несет Забелина. «Легкий, как мальчишка…» Симоненко кладет его прямо на бруствер, вздыхает и говорит, ни к кому не обращаясь:

— Ну вот мы и опять вместе…

15

Селезнев подсчитывает боезапас. Патрон за патроном процеживает он сквозь свои огрубелые, узловатые пальцы. Один пулеметный диск и тридцать два патрона россыпью, четыре гранаты… Да вот еще бутылки. «На сколько этого хватит? На полчаса — не больше…» — думает Селезнев, соображая, как ему поступить сейчас, пока ночь, пока немцы молчат.

«А может, из полка подошлют к нам кого-нибудь, принесут патроны и гранаты. Нас же теперь осталось двое, Тарабрина надо в санбат…» Селезнев косится в сторону переправы и говорит Симоненко таким тоном, будто речь идет о самых обыкновенных вещах:

— Отдохни, Симоненко, теперь до рассвета нас не тронут… Не полезет он ночью…

— Ребят бы надо похоронить, — отвечает глухим голосом Симоненко. — Не будут они так лежать…

— Сделаем, все сделаем, — бурчит Селезнев и снова просеивает патроны сквозь пальцы.

Тарабрин неподвижно сидит на ступеньках окопа, левая брючина у него разрезана выше колена, ниже бинты с проступившими пятнами крови. Тарабрин молчит. С тех пор как он приполз сюда, он молчит.

О чем он думает? Взгляд его неподвижно уставлен в угол окопа, туда, где лежит Шиниязов. Войны для Шиниязова уже нет, и для Забелина война кончилась. А он, Тарабрин, жив, но что он сейчас значит для товарищей? Тяжкая обуза — не больше. В распоряжении их ночь, за эту ночь его должны отправить в санбат, значит, надо ждать, пока соберутся и отправят, и он ждет, не торопит товарищей, молча слушает их разговоры, с какой-то отрешенностью воспринимая все их беспокойства. Что он может теперь сделать?

Темная глыба сгоревшего танка возвышается позади. Тарабрину сейчас кажется непостижимым, что эта бронированная громада пронеслась над ними и не только не причинила им вреда, но сама рухнула, вспыхнув от гранат, посланных в нее Селезневым и Шиниязовым. Подумать только — две связки гранат решили все, и, если рассказать кому, что танк проутюжил их окоп, чего доброго, тебя сочтут просто вруном.

Мысли Тарабрина без всякой последовательности переносятся в лощину, где они ползли вместе с Забелиным, мелькнула нескладная, долговязая фигура этого парня — с карабином, выставленным вперед. Но все это нечетко, туманно… И опять Тарабрину кажется непостижимым, как он уцелел в этой лощине, ведь немцев было больше десяти, и собственное его поведение в той лощине, когда он поднимался и делал прыжки в стороны, падал, кидая гранаты, стрелял, все кажется сейчас будто во сне. И собственное ранение кажется до крайности странным, он даже не помнит, когда это произошло — тогда ли, в момент его последнего броска на немцев, или еще раньше, когда он, чтобы ввести их в заблуждение, петлял по лощине…