Владимир Алеников – Звезда упала (страница 2)

1. Николай

Мне этот бой не забыть нипочём, Смертью пропитан воздух, А с небосклона бесшумным дождем Падали звёзды. Вон снова упала, и я загадал: «Выйти живым из боя!» Так свою жизнь я поспешно связал С глупой звездою.

Небольшое село Дарьино издавна уютно расположилось в самой что ни на есть российской глубинке, вдоль речки Пусть в Светозерской области. Однако за два десятка последних лет село разрослось настолько, что в тридцать шестом году получило статус посёлка, а к сорок первому уже гордо именовалось посёлком городского типа. Да и в самом деле места тут были настолько благодатные, что не только светозерские, но и более далёкие граждане, попав сюда, призадумывались, а не перебраться ли в эти тихие райские кущи, не пустить ли здесь корни основательно.

Подобному впечатлению, безусловно, способствовал и тот факт, что Дарьино, находясь не столь уж безумно далеко от города, в каких-нибудь двухстах километрах, тем не менее ухитрялось существовать почти автономно, оторвано от него. Это, в частности, объяснялось географическим положением посёлка, который вырос как бы на отшибе, вдали от основных магистралей. Через Дарьино проходила только одна сквозная дорога, да и по той, если ехать в обратную от Светозерска сторону, можно было после долгих зигзагов по густому лесу попасть разве что уже в самую глухомань – деревню Прудкино, где она благополучно и заканчивалась. Недаром среди дарьинцев бытовала поговорка – «ну ты прямо в Прудкино заехал!». Имелось в виду, что собеседник заговорился, заврался, зашёл в тупик.

Географическая эта оторванность сказывалась и на характере сельчан. Сведения, доходившие сюда из райцентра, как правило, сильно запаздывали, дарьинцы порой узнавали новости аж на два-три дня позже, чем те же светозерские, и потому выработали в себе некое философское отношение к протекавший вдали от них жизни. Отсюда шла и местная, годами укреплённая уверенность, что не стоит особо спешить выполнять начальственное указание, поскольку, может быть, оно и изменилось, пока докатилось до посёлка. Так что лучше погодить, а там видно будет.

Впрочем, несмотря на определённую изолированность от мира, разные периоды переживало Дарьино за свою долгую историю. До революции, скажем, оно насчитывало почти пятьсот дворов. Однако большинство селян при этом жили впроголодь, прокормить их дарьинская земля при всём своём плодородии не могла.

Потому селянские дети батраковали, возили соль и горшки на тот берег Пусти, в куда более богатую деревню Южная, где и меняли на хлеб. А принадлежало Дарьино в ту пору помещику Жинееву, позднее бесследно исчезнувшему в неизвестном направлении вместе со всей своей многочисленной роднёй.

От прежних же времён осталась на пригорке полуразвалившаяся церквушка, поначалу применявшаяся новой властью как склад, а нынче, в связи с полностью проваленной крышей, служившая только для детских игр, да старый, всё ещё крепкий помещичий дом, основательно перестроенный изнутри и названный в соответствии с новыми веяниями поначалу клубом, а теперь торжественно Домом культуры пос. Дарьино.

Во время Гражданской дарьинцам пришлось совсем туго, власть менялась постоянно, то деникинцы захватывали горемычное село, то махновцы, то ещё какие-то менее известные вооружённые формирования. Причём всякий раз происходило это неожиданно, какдля самих селян, так и для очередных, нередко заблудившихся захватчиков, с удивлением обнаруживавших вполне благополучное поселение в таком диковатом, оторванном от цивилизации месте. Население в те годы сократилось почти втрое, да и те, кто остался, еле выживали.

Собственно, это и понятно, каждая власть забирала себе всё, что могла, а землю ведь по-прежнему обрабатывали по старинке, деревянными сохами, каждый сам по себе. Только к тридцатому году селяне начали объединяться в колхоз. Причём вначале все дружно бросились, аж сто двадцать дворов записалось, а потом по одному стали назад выходить, всего лишь восемнадцать и сохранилось.

Разделили они между собой всё своё имущество, посевы, скот, инвентарь. Придумали инициативную группу, во главе которой сразу встал Павел Егорыч Дворяк, бессменный с тех самых пор дарьинский председатель. Сам колхоз после долгих споров назвали важно – «Пятнадцатый съезд». И пошла понемногу пробиваться, раскручиваться новая дарьинская жизнь.

Сначала, конечно, землю обрабатывали, как и раньше, живой тягловой силой. И пшеницу молотили катками, всего-то две молотилки и было на весь колхоз. И косили тоже либо вручную, косами, либо косилками, которые кони тянули, комбайнов-то тогда еще не видали. Но в тот же год, между прочим, те селяне, что из колхоза вышли, вернулись обратно. Так что целых шестьдесят пар волов насчитывалось тогда в быстро обновляющемся Дарьине.

Само собой, не всем колхозные дела нравились, постоянно кто-то поганые диверсии устраивал, дворяковские планы срывал. То скирду подпалят, то скот потравят, не без этого, одним словом. И всё же понемногу налаживалась жизнь, с каждым годом урожай был всё лучше. Особенно, когда МТС открыли и землю стали обрабатывать не просто так, по старинке, а созвучно новому времени, то бишь с применением всей передовой советской сельскохозяйственной техники.

К тому же ещё и ферму организовали. В тридцать втором на колхозной ферме было уже три десятка коров, полтораста овец, тридцать штук свиней. Причём всё это плодилось, размножалось, жирело, одно загляденье.

А платили в ту пору ещё не по трудодням, это уже потом началось, когда стали по пятнадцать копеек денег на один трудодень начислять. Тогда же просто выдавали зерно по двадцать пудов на едока в год, и всем, кстати, хватало, за милую душу.

Так вот не по дням, а по часам богател колхоз. Обзавёлся даже собственным автотранспортом: новенький грузовик-«полуторка» – ГАЗ-АА, автобус опять же.

В центре Дарьина теперь красовалось выкрашенное в яркий жёлтый цвет двухэтажное здание сельсовета, в просторечии контора. Вообще строительство на селе шло полным ходом. Меловые фермы построили для скота, красиво покрыли черепицей, парниковое хозяйство возвели на целых двести рам, школу, больницу, птицеферму на триста голов.

В общем, зажиточно стали поживать дарьинцы, чего и говорить. К нынешнему, сорок первому году получали уже до пяти килограммов зерна за трудодень да по пять рублей денег. А урожай, надо заметить, оказался в этом году просто чудо, такого ещё в Дарьине не видывали. Пшеница на полях стояла в рост человека, колосья наливались крупным, радующим глаз зерном.

Да и само деревенское лето выдалось особенно красным, уже в мае бурно зеленели бархатные раздольные луга, радостно стрекотали насекомые, как оглашённые восторженно орали птицы, а к июню, во второй его половине, жара установилась такая, что дарьинская пацанва по целым дням не вылезала из речки.

Так и сегодня на излучине Пусти, на круглом, песчаном её пляже, слегка напоминающем, если смотреть сверху, с косогора, цирковую арену, жарилось несколько ребятишек от семи до десяти лет.

Конопатый Серёга, которому просто невмоготу было лежать неподвижно больше пяти минут, поднял голову и тоскливо поглядел кругом. Какая-то неясная мысль брезжила в его стриженой голове, и он теперь тщетно пытался уловить её.

Выгоревшие на солнце голубоватые Серёгины глаза бесцельно остановились на лежавшей неподалёку Наташке Денисовой. Тут Серёга внезапно оживился. Туманная мысль окончательно оформилась во вполне конкретную, сулящую славное развлечение идею.

– Слышь, Наташка!.. – позвал он.

Лежавшая на животе Наташа, семилетняя сероглазая блондинка с длинной, доходившей до самой попки косой, лениво повернула голову в его сторону.

– Чего тебе? – процедила она.

– Давай на американку, я до бакена доплыву! – вызывающе предложил Серёга.

Наташа задумчиво смерила взглядом расстояние до бакена. Оно не произвело на неё сильного впечатления, и соответственно, Серёгино предложение не вызвало никакого энтузиазма. Было заведомо ясно, что американку она проиграет. А в этом случае пойди знай, чего ещё придумает Серёга, какое такое своё дурацкое желание заставит её (как проигравшую) выполнять.

– Подумаешь, – пренебрежительно сказала Наташа, – я сама могу хоть до камышей доплыть.

– Ни в жисть не доплывёшь! – тут же возразил хитрый пацан.

На самом деле никуда плыть он сам и не хотел, целью ловкой интриги было именно Наташку заставить поплавать, в чём Серёга и преуспел сравнительно легко.

– Спорнёй? – немедленно завелась она.

– Там омут у камышей, Федька сказывал, – встрял в разговор Костька, наголо бритый курносый паренёк.

– Это Федька так, пужает, нет там ни хрена! – возразил также прислушивавшийся к разговору щербатый Санька.

– Так чего, будешь спорить али спужалась? – подначивал Серёга.

– Ничего я не спужалась, – оскорбилась Наташа. – На одно желание спорнёй или на три?

– Три, как положено, – солидно ответил Серёга.

Наташа опять задумалась. Проигрывать она не собиралась, но мало ли что. Три желания это был явный перебор, несправедливо. Одно ещё куда ни шло.

– На три я не поплыву! – решительно заключила она, давая понять, что больше из неё выжать не удастся.

Серёга подобную жёсткую позицию тут же оценил, сдал назад.

– Ладно, чего там, я не жадный, давай на одно, – снисходительно уступил он и протянул Наташке руку.