Владимир Алеников – Очень тихий городок (страница 54)

Она мчится на кухню и через секунду возвращается с огромным ножом.

Седа открывает глаза, в ужасе смотрит на неё.

А Алина уже на улице, перед совсем другой дверью.

Она вся в крови, дрожит, то ли от холода, то ли от переживаний.

В руках держит окровавленную электропилу.

Дверь открывается, в проёме стоит директор школы Эдуард Николаевич Погребной.

– Здравствуй… – растерянно говорит он. – Проходи!

Алина заходит.

– А что это ты вся в крови? – удивляется директор. – И зачем тебе пила?

Алина презрительно кривится. Она порывисто дышит, по-прежнему дрожит.

– Это кровь Тамарки! – сбивчиво объясняет она. – Эта сучка так хотела трахнуть Дикаря, прямо умирала… – Алина вдруг начинает смеяться. – Теперь она верняк сможет свою мечту исполнить, – давится она от хохота. – Так оттрахает его на том свете, что Дикарю мало там не покажется…

Она прямо закатывается от смеха, он становится всё более безумным, у неё настоящая истерика.

Погребной меняется в лице, тянется к телефону.

Алина внезапно перестаёт ржать, одним резким рывком включает пилу и поднимает её вверх.

Прежде чем директор понимает, что происходит, пила опускается и мгновенно отпиливает ему руку.

– Ну как, сука! – бешено орёт Алина, перекрикивая его истошные вопли. – По-прежнему хочешь со мной побазлать, а? Перетереть кое-что? Один на один? С глазу на глаз? Или, может, ты всё-таки меня трахнуть хочешь, крыса мутная, педофил грёбаный?

Кровь фонтаном брызжет вокруг, льётся на котлеты вместо кетчупа.

Отпиленная голова Эдуарда Николаевича падает на пол.

А Алина с рюкзачком за спиной тем временем осторожно распахивает окно.

Но это не окно в доме Погребного, это окно «Котлетной» на Лесной улице.

Алина оказывается в общей зале. Подсвечивая себе фонариком, она бесшумно проходит на кухню.

Снимает с себя рюкзачок, вытаскивает оттуда голову Тани Родиной в прозрачном пакете, открывает холодильник и прячет голову на нижней полке между кочанами капусты.

И тут же мчится на своём верном «Волке» по приозёрским улицам.

За ней бежит свора голодных собак, и Алина, посмеиваясь, притормаживает около мусорок, запускает руку в ведро, установленное в коляске её мотоцикла. Ведро почти доверху заполнено кусками костей и свежим, сочащимся кровью мясом.

Это необычное мясо. Если присмотреться, то можно распознать человеческие внутренности, пальцы, груди, части ягодиц, плеч, бёдер.

Алина берёт кусок за куском и бросает их рычащим от нетерпения собакам…

Впрочем, это уже не она бросает мясо. Это женщина в грязном переднике, надетом поверх цветастого сатинового платья, она просто очень похожа на неё, но гораздо старше.

Это её мать.

Алина открыла глаза, улыбнулась странной, почти безмятежной улыбкой. Жалко, что мать не видит всего этого. Не узнает, что произойдёт с её любимым муженьком.

Очень жалко.

Ничего она не простила матери. Никогда не смогла и не сможет забыть, как та закрывала глаза на всё, что творил отец, не желала слышать её жалоб, не хотела видеть её слёз.

А ещё больше мать виновата в том, что умерла, оставила её одну с отцом на целых два с лишним года, позволила ему свободно вытворять с ней всё, что ему вздумается.

Как-то по пьяни отец распустил нюни, разоткровенничался, рассказал ей, что в течение долгого времени ночью, когда она засыпала, он подсыпал ей какую-то дрянь в промежность, чтобы там всё зудело, чесалось, чтобы она остро нуждалась в его естестве. Вот что он с ней творил!..

А теперь преспокойно живёт со своей крашеной сучкой! В тот последний раз, когда они виделись, эта его баба бросила наконец притворяться, откровенно пылала ненавистью, обозвала её дрянью обколотой, ни на что не годной дурой!

Ничего, это их спокойствие продлится уже недолго. Посмотрим тогда, кто из нас на что годен!

Финиш не за горами.

Все они по-своему хороши – и мужики, и бабы. Сплошная похотливая козлятина!

Так им и надо!

Алина встала, не очень твёрдой походкой подошла к стене. Там висел настенный календарь. Она оторвала страницу, скомкала, выбросила её в корзину для бумаг.

Потом какое-то время внимательно рассматривала новую открывшуюся страницу. Гороскоп настоятельно рекомендовал сегодня Скорпиону не сидеть на месте:

«… лучше всего было бы сегодня отправиться в путешествие. Это крайне благоприятный для поездки день».

В тот же момент к ней пришло решение. Ведь Скорпион – это она и есть. В их классе всего два Скорпиона – она и эта бессмысленная дура Светка Коновалова.

Так чего она ждёт? Надо ехать, валить отсюда!

Немедленно!

Пока не кончился благоприятный день! Подальше из этого сраного городка!

Алина сняла календарь со стены, сунула его в рюкзак. Туда же последовали самые необходимые вещи, которые могли ей понадобиться.

Ещё через десять минут, одетая в обычную свою чёрную кожаную куртку, Алина вышла из дому и сунула набитый рюкзак в коляску мотоцикла.

Нащупала в кармане связку ключей, удостоверилась, что нужные ключи на месте. Предстояло ещё заехать в «Берёзку», забрать кое-что. Кинотеатр, правда, опечатан, но кого это колышет!

И задний вход, и дверь в аппаратную она откроет без проблем.

Она выкатила мотоцикл из гаража, села на сиденье. Обутой в кованый высокий ботинок ногой ударила по педали, заводя двигатель.

Мотоцикл взвыл.

Безмятежная детская улыбка всё ещё играла на её лице, когда Алина нахлобучила шлем и рванула машину с места, с ликованием ощущая под рукой дикую мощь подчинённого ей мотора.

46. Сова

Ночная сова тяжело помахивала крыльями, огромными удивлёнными глазами зорко разглядывала раскинувшийся далеко внизу тёмный город. Хищница вряд ли отдавала себе отчёт в том, почему вдруг оказалась на этой высоте, где трудно было рассчитывать на добычу, но, однако же, спускаться ниже не пыталась.

Верша свой неспешный бесшумный полёт, длиннохвостая неясыть вращала большой головой, с особым интересом наблюдала, как, отдаляясь друг от друга, ползут в разные стороны два огонька.

Один из огоньков при внимательном рассмотрении оказался светом горящих фар, принадлежавших бежевой «Ладе». Этот свет выхватывал из кромешной тьмы петляющую дорожную ленту, задевал высокие стены густого леса, с обеих сторон обступившего узкое шоссе.

Внутри машины царила напряжённая, тревожная тишина. За рулём «Лады» сидел Андрей Георгиевич Коновалов, плотный мужчина средних лет, в прошлом военный инженер, вышедший в отставку несколько лет назад и вполне успешно занимающийся теперь частным предпринимательством. Губы его были плотно сжаты, лицо нахмурено. Он крепко сжимал руль, мрачно смотрел на разворачивающуюся перед ним дорогу.

Рядом с прямой спиной сидела его жена, Вера Михайловна, субтильная, нервная женщина, с такими же, как у Светы, зелёными глазами, она тоже угрюмо смотрела перед собой. Лицо у неё было заплаканное, уставшее.

На заднем сиденье расположилась плотно завёрнутая в свой одеяльный кокон Света. Прикрыла глаза, чтобы родители думали, что она спит. Как бы им ни хотелось, невозможно сейчас вести с ними какие-либо разговоры о случившемся, это выше её сил.

На самом же деле о сне не могло быть и речи. В ушах по-прежнему стоял отвратительный жужжащий звук пилы, перемежающийся отчаянными криками, а перед глазами проносились ужасные картины, одна хуже другой. В них хорошо знакомые ей люди резали и убивали друг друга.

Уж лучше бы Ромка её трахнул, и дело с концом, чем весь этот жуткий кошмар!

Неужели он закончился?

Так твердят ей родители, так сказал какой-то областной начальник.

Но можно ли им верить?

Неужели и правда не будет больше в её жизни оглушительных, сводящих с ума выстрелов, безумных воплей, жутких рыданий, просьб о пощаде, а главное, брызжущей во все стороны крови?!