Владарг Дельсат – Предназначение (страница 8)

Спустя, наверное, час, автомобиль останавливается. Я вылезаю наружу и вижу большую реку, причал, у которого притулилось небольшое суденышко. Офицер, меня сопровождающий, как-то очень быстро переносит и мешок, и короб «рации», а затем, козырнув, исчезает, оставив меня стоять перед хлипкой доской, ведущей на корабль.

– Это тебя, что ли, надо вверх по Лене? – интересуется у меня бородатый дядька такой, в фуражке с якорем и тельняшке.

– Да… Вы дядя Коля? – негромко интересуюсь я.

– Я дядя Коля, – улыбается он мне, держа в зубах мундштук трубки. – Проходи, девица, не бойся.

Я ступаю на корабль, который спустя несколько мгновений отходит от причала. Что делать дальше, я, впрочем, не знаю, а встретивший меня дядя Коля молча усмехается чему-то своему. И только когда берег скрывается в тумане, он поворачивается ко мне.

– Куда тебе надо, красна девица? – интересуется дядя Коля, вглядываясь в мое лицо.

– Куда-нибудь, где нет людей, – вздыхаю я. – Если жилье какое будет, то и хорошо.

– Тогда ближе к Жиганску, – подумав, произносит он, зачем-то взглянув на небо. – Там за притоком изба есть. Лет двадцать, как никого нет, в самый раз для тебя.

– Спасибо, – я чувствую желание заплакать, но давлю его в себе.

– Вот оно как, – негромко произносит он. – Лешка! – кричит кому-то. – Руль прими.

Никто тем не менее не появляется, а вот дядя Коля уводит меня назад и усаживает на перекинутой от борта до борта доске. Некоторое время он молчит, я же лезу за хлебом. С трудом справляясь с собой, прямо как в детстве, я отламываю кусок, протягивая ему, а себе корочку пососать беру. И вот теперь он очень серьезным становится.

– Никого нет у тебя? – спрашивает меня дядя Коля.

– Нет, – качаю я головой. – И меня скоро, наверное… Зря вы согласились…

– Ага… – негромко произносит он. – Не все так просто, значит. Ну да ты не беспокойся, расскажи, какая беда у тебя.

Мне, впрочем, рассказывать не хочется. Я пытаюсь сообразить, что делать с ящиком, а он будто все понимает. Осторожно рассматривает ящик со всех сторон, но вскрывать не лезет. Вместо этого достает нож, начиная простукивать «рацию» со всех сторон, и я замираю буквально. А ему мое молчание, видимо, обо всем говорит.

– Я-то, девица, много чего в жизни повидал, – произносит он. – Потому ты помирать погоди-ка, ибо вылечим мы сейчас кручину твою.

И я понимаю – у него речь правильная. Значит, образование есть, опыт какой-никакой, и, видимо, не зря он тут с рыбой подмышку по Лене ходит. Тут дядя Коля поддевает какой-то лючок и удовлетворенно произносит:

– Ага, так я и думал, – а затем уже лезет внутрь.

Я замираю на месте, надеясь только на то, что не рванет бомба, которую «рацией» назвали. Дядя Коля вытаскивает изнутри что-то, на длинную колбасу похожее, и без сожаления выбрасывает это в воду. Затем еще что-то делает, а потом просто закрывает лючок и улыбается.

– Вот и излечили кручину твою, – объясняет он. – Только маячок живым остался. Я тебя высажу за порогом, а кручину твою за Жиганском на берег кину. Пусть думают, что там ты обосновалась.

– А почему… – я хочу спросить его, почему он мне помогает, но дядя Коля останавливает меня жестом.

– А потому, краса-девица, что не по-людски это, – объясняет он мне, но видя, что я не поняла, только тяжело вздыхает. – Тебя приговорили, как меня когда-то. Но меня – это другое дело, а вот ты ничего не видела еще, да и не жила совсем, а волос уже седой…

И тут я задираю рукав, чтобы показать ему. Оно как-то само собой получается, я даже сразу и не осознаю, что делаю, а дядя Коля только тяжело вздыхает, как будто все знает. Протянув руку, он опускает рукав моей куртки на место, скрывая клеймо. При этом взгляд у него какой-то очень понимающий, как будто он и сам пережил подобное.

– Вот о том я и говорю, – негромко произносит он, глядя вдаль на покрытую легким туманом воду. – Умерла ты там, заледенела, а согреть некому было.

– У меня тетя Варя была… – не соглашаюсь я. – Она меня…

– Не мама, а тетя, – сразу же понимает дядя Коля. – А тебе мама нужна, как и всем нам.

– Мама… – я только всхлипываю. – Пожрал мою маму огонь…

А вот он меня не обнимает, только смотрит так, как будто, напротив, обнимает, но как-то душой, что ли. Жалко, что мне такой человек раньше не встретился. Сейчас-то что, сейчас поздно почти. Мне и жить-то осталось, наверное, не так много. Не потому, что убьют, а потому, что незачем мне жить, нет у меня совсем никого.

– Говорят, какие-то тарелки летают, – будто бы ни о чем говорит дядя Коля. – Глядишь, и тебя с собой заберут.

– Скажете тоже, – я смеюсь, понимая, что он пошутил, а потом задумываюсь.

Было бы, конечно, здорово улететь на звезду, но там у меня близких все так же не будет, и смысла от этого не прибавится. В общем… Надо мне, наверное, постараться выжить такой. Или просто лечь и помирать, ведь когда вокруг никого, то и уговаривать некому…

***

Я смотрю вослед кораблю дяди Коли, у ног моих мешок мой огромный. Отсюда три километра до избушки, прямо по едва заметно лежащей промеж деревьев тропке. Вокруг природа нетронутая, кедры стоят, птицы поют, ветерок… и кажется мне, что нет никого вокруг. Некому меня унижать, желать что-то плохое сделать, совсем некому, теперь я здесь одна. Ведь я этого хотела?

С трудом взвалив мешок на спину, начинаю свой путь. Идти мне неблизко, но и не сказать, чтобы далеко. Ночь я на кораблике провела, среди ящиков с рыбой, а теперь вот по утренней зорьке топаю в свой новый дом. Прохладно сейчас, что гнусу не мешает совсем, кажется, но я все иду и иду, ведь мне надо дойти. Еще сегодня и дом убирать, и печь, наверное, топить, много дел сегодня у меня, некогда мне будет почивать да бездельничать.

Не скажу, что дорога далась мне легко. Останавливаться часто приходится, но я все-таки дохожу. И вот он – на небольшом пригорке, прямо за кустами черемухи, вырисовывается мой новый дом. Почерневший от времени сруб выше меня на венец, с крышей из лиственничной дранки, кое-где, кажется, пробитой. Значит, надо будет осмотреть перед осенью, коли жива буду. Оконце одно, маленькое совсем, только не видно ничего, будто тряпкой закрыто оно изнутри. Дверь косая, щель на ней видна, но это я поправлю, этому меня тетя Варя учила. А еще я на косяке календарь примитивный замечаю – царапины, будто кто-то дни отмечал. А сбоку совсем и дровяник есть, в нем даже чудом сохранившиеся поленья лежат. Березовые, кажется.

Осмотрев избу, прихожу к выводу, что жить тут можно. Оставив мешок снаружи, решаюсь сделать шаг внутрь. С тяжелым скрипом открывается дверь, из темноты доносится запах смолы, мышей и… Тут я замираю, потому что знаю этот запах. Но, справившись с собой, выдыхаю уже свободнее – не та это зола, что в лагере. И уже смелее делаю шаг внутрь.

Печь стоит, поддувало у нее явно железное, но не ржавое, а рядом и ухват поломанный, ну да починить можно. Вдоль стены, как нары – доски, покрытые почти истлевшими звериными шкурами, в углу то ли кастрюля без ручки, то ли горшок детский, а прямо над ней на гвозде железная кружка висит. С потолка веревка свисает, видать, была тут и колыбель. Я делаю шаг, осматриваясь. На полке коробочка деревянная, я, конечно же, заглядываю внутрь. Рыболовные крючки, пуговица, обломок зеркала – сокровища чьи-то. Ну раз была колыбель, то и постарше дети, наверное, тоже.

Значит, в первую очередь нужно здесь прибрать. Истлевшее выкинуть, грязное помыть, чистое развесить. Потянувшись, закатываю рукава, приступая к работе. Ничто, я работы не боюсь, а тут же для себя стараюсь, потому, добыв воды – колодец за избой, вскоре уже полы намываю. Вот бы мне кота… Но это мечты, потому что взять его здесь негде. Завтра, наверное, отдыхать стану, а послезавтра уже и пойду по грибы да ягоды.

Справляюсь я с уборкой удивительно быстро, будто помогает кто. Но помочь мне здесь некому, и я вскоре уже устраиваю свои пожитки. Спать, наверное, стоит на печи, в из нар сделать шкаф, да еще стол, чтобы питаться прилично. Света оконце, кстати, прилично дает. А еще я улыбаюсь.

Сейчас печку разожгу… нет, сначала поем. У меня и бабы Нюрины подарки остались, и еще военные поделились, так что от голода совершенно точно не умру, а буду я сейчас хлебушек с сальцем есть да водой студеной запивать. Пироги-то уже потом будут, благо… Стоп, а мука у меня есть? Завтра буду уже инспектировать, сейчас у меня уже сил никаких нет.

Не хочется ничего делать, а только выйти наружу да на лес смотреть, благо дело неожиданно к вечеру идет. Долго у меня уборка заняла, да и поход сквозь лес не меньше, даже несмотря на то, что я в штанах. Но это первый день, завтра уже полегче будет, а сейчас я просто сижу и смотрю в небо, посасывая корочку хлеба. Вот сосу я ее и чувствую – отпускает меня напряжение, отпускает…

Я не знаю, сколько времени покоя мне отмерено и не взвою ли я затем, но пока хочу насладиться тишиной. И еще мне непонятно, почему эти, из госбезопасности, поступили именно так. Если бы не здание, в котором мы были, я подумала бы, что точно шпионы, – ведь вели они себя совсем не как советские люди. А если они скрытые враги, то тем более лучше всего затаиться. Ибо кто знает…

Насидевшись, с трудом поднимаюсь, отправляясь в избу. Только по дороге собираю пару полешков – печку свежепомытую растопить надо, а то ночи холодными будут: Сибирь, чай, а не юга Краснодарские. Надо же, куча народа боится сюда попасть, а я, наоборот, всей душой желала. Вот теперь я в Сибири, и нет никого вокруг меня, только зверь дикий. Ну а захочет он мной полакомиться – значит, судьба такая, хоть на что-то напоследок сгожусь. Да, тяжко мне на душе, будто и нет мне места среди людей. Да и нет тут людей, так что все уже хорошо.