Владарг Дельсат – Понимание (страница 5)

– Кто это? – удивляюсь я, наблюдая странного насекомого.

– Это и есть Враг, – вздыхает тетя Маша. – Точнее, принимающая решения особь Врага, их хозяева выглядят несколько иначе.

– Ожидаемо, – замечает дед, и все вокруг кивают.

Его историю все помнят: ведь и там Отверженные пытались с Врагом договориться, а в прошлом малышки, видимо, преуспели. Я смотрю дальше, понимая: этот Семнадцатый сохранил Кате жизнь, отправив ее на спасательном судне прочь с корабля. Видимо, хотел вытащить хоть кого-нибудь. Что-то мне в нем кажется знакомым, но вот что…

– Он выглядит как Сережа, – замечает Машка. – При этом… Хм… Надо папу спросить!

Я чувствую, что здесь есть какая-то тайна, но вот какая – понять не могу. А мнемограмма показывает дальше. Жуткие, ужасающие картины памяти ребенка, где даже железный робот, древний, как глупость человеческая, относится к малышке как… к животному?

Мусорщик. Четырнадцатая

Семнадцатый мне показывает, как устроен мусорщик, и рассказывает. Он сказки рассказывает, но как будто готовит меня к чему-то. Наверное, он знает, какая жизнь есть после смерти? Тогда, получается, мы скоро все умрем. А еще он мне с малышками очень помогает…

– А расскажи еще сказку о том, откуда ты, – прошу я Семнадцатого, справившись с неожиданной болью в груди.

– Ну, сказку так сказку, – кивает он мне, потянувшись провести рукой по голове.

– А что ты делаешь? – не понимаю я смысла этого жеста.

– Это называется «гладить», – объясняет Семнадцатый. – Чтобы сделать тебе приятное, понимаешь?

– Нет, – качаю я головой. – Но пусть будет так, как ты скажешь.

– Надеюсь, у меня получится… – абсолютно непонятно произносит он. – Если получится, то наши сумеют увидеть мой рассказ…

Он как будто не надеется выжить, но это мне понятно – нечетные умирают быстрее, это только мы прокляты жизнью, не знаю за что. И вот он начинает свой рассказ о сказочной планете, где дети очень важны и игрушек нет, потому что нет разницы. Ребенок – это ребенок. Мне даже хочется побывать в такой сказке, даже пусть всего на мгновение.

– Моя сестра пропала во время экскурсии, – продолжает рассказывать непонятные вещи Семнадцатый, но я чувствую: эта «сестра», она до сих пор очень для него важна. – Я решил, что ищут ее мало, хотя она не одна пропала, и мы с другом…

Я просто слушаю его, осознавая, что не понимаю ни слова, но слушать его голос отчего-то тепло. Малышки спят, а Семнадцатый рассказывает о том, как куда-то улетел один, как его поймали и хотели убить, но сделали игрушкой. Он называет это как-то иначе, но я просто не понимаю его. С ним долго играли, но потом решили, что он сломался, и выкинули вместе с нами. А потом он проснулся, увидел, что сорок четвертая тоже не спит, но не стал ждать, пока она умрет, а отправил куда-то с надеждой… Почему он так решил, я не знаю, но главное – она была жива.

– Пора малышек кормить, – вздыхает Семнадцатый. – Я тебе потом еще расскажу. Когда надо будет, вспомнишь, ну а если нет, то Сережа Циаль просто исчезнет.

– Сережа – это твое название? – спрашиваю я.

– Да, Ириша, это мое имя, – кивает он мне. – У каждого человека должно быть имя, поэтому тебя зовут Ирой, а меня Сережей, понимаешь?

– А зачем? – не понимаю я смены названия. – Мы же сломанные игрушки, мусор! Зачем нам называться?

Семнадцатый опять вздыхает, он пытается мне объяснить, но я не могу это понять, и тогда он просто устает. При этом не пытается драться или делать больно, чтобы до меня дошло, а просто начинает о другом говорить. Он рассказывает мне, как ухаживать за четными, особенно за теми, кому дышать трудно, и ведет меня куда-то.

– Наверное, этот корабль не всегда мусорщиком был, – произносит Семна… Сережа. Ну он хочет называться Сережей, пусть тогда, правильно? – Потому что тут медотсек есть.

– Совсем ничего не поняла, – мотаю я головой.

– Я тебе покажу разные… штуки, – с трудом формулирует он. – И научу пользоваться, чтобы малышкам не так больно было, а там, если получится…

Не знаю, что он хочет делать, но послушно стараюсь запомнить. Кто его знает, он хоть и Семнадцатый, но большой, как хозяин, поэтому страшный очень. Кажется, что прямо сейчас мною играть начнет. А я же сломанная, значит, быстро умру, и малышки одни останутся. Вот поэтому я решаю со всем соглашаться.

Насколько я понимаю, Семнадцатый хочет, чтобы я давала четным что-то, отчего меньше больно, потому что он нашел такую возможность. Это очень хорошо на самом деле, тогда они будут меньше плакать. А еще хорошо, что я не личная игрушка, а обычная, хоть и дорогая, ведь личных ломают быстрее и намного страшнее. Я слышала в питомнике… да и видела тоже.

Мы идем обратно в… ту комнату, где четные спят. Они уже просыпаются, потому что страшно долго спать, но видят меня в дверях и успокаиваются. Получается, я для них старшей стала. Ну такой, которую слушать нужно, как это ни смешно. Сем… Сережа видит это и комментирует сразу:

– Вот и обрели малышки свою маму, – он снова делает со мной это, которое «гладить».

– А что это такое? – кажется, мы спрашиваем хором – и я, и маленькие.

– Мама – это… – он замирает на мгновение, закрывает глаза и начинает рассказывать.

Я слушаю его рассказ о том, что существуют сказочные люди, для которых мы все не игрушки, а свое, родное, и понимаю: я ведь именно так чувствую четных. Несмотря на то, что все мы игрушки, я очень хочу их от игры защитить. Закрыть собой… Что со мной, что? Ведь раньше такого со мной не было!

– Просто ты стала мамой, – как-то очень ласково говорит мне Сережа. – И чувствуешь это.

– Четырнадцатая действительно это самое слово, – отзывается Тридцать восьмая. – Которое «мама». Она нам помогает, не хочет играть и чтобы больно тоже не хочет. Значит, она именно это слово?

– Да, Мила, – кивает Семна… Сережа. – Она именно это слово и есть. А сейчас мы поедим, потом постараемся помочь малышкам и будем играть.

Он выходит ненадолго из комнаты, а я обхожу малышек, пытаясь понять это новое свое качество – «мама». Такого ни я, ни они никогда не знали, но четные маленькие, и им очень нужно за кого-то зацепиться. Раньше-то все было ясно – нами всеми играли, и думать некогда было. А теперь, когда хозяев нет… так что буду для них этим словом, раз все равно так получается, что я именно оно.

Вот и бруски. Се… режа называет их «галеты». Я начинаю размачивать эти твердые камни в воде, чтобы покормить четных. При этом делаю с ними то, что он со мной сделал, ну вот это – «гладить», и они буквально тянутся за рукой, прося еще. Они не словами просят, но я просто чувствую, потому что все игрушки друг друга чувствуют, особенно сломанные.

– Се… Сережа, – поправившись, обращаюсь я к нему. – Я для четных, получается, «мама». А они для меня как называются?

– А они для тебя называются «доченьки», – отвечает он мне, вложив эмоции в это слово. Младшие хором всхлипывают, сразу же испугавшись. Но я их глажу по головам, и маленькие успокаиваются.

Наверное, это сказочное действие. Достаточно «гладить» четных, и они сразу же успокаиваются, больше не плачут, при этом смотрят так, как будто я их действительно, как Се… режа говорит – «самая-самая». Это хорошо, что не плачут, значит, не так сильно больно.

***

Белые повязки помогают остановить красную жидкость, которая иногда из нас течет, а круглые синие штуки, которые надо глотать, унимают боль. Спустя некоторое время все четные уже спокойные и не плачут. И тут Сережа начинает рассказывать нам всем о том, куда мы, я так думаю, попадем после смерти. Почему мы попадем именно туда, я не понимаю, но уже верю в то, что он лучше знает.

– Сейчас мы будем учиться немного иг… развлекаться, – сообщает он нам.

Опять незнакомое слово, но я просто жду, что будет дальше, а Сем… Сережа обходит страшные слова. Я вижу, как он останавливает себя, пытаясь объяснить. Наверное, то, что страшно нам, для него означает совсем другое. Странно даже немного это слушать, но малышки начинают включаться в это «развлечение». Сережа даже учитывает, что они не могут ходить, а у Тридцать шестой и с руками что-то еще…

Он какой-то необыкновенный, просто невозможный в нашем мире, и я только и могу, что смотреть во все глаза на это чудо. Что нас ждет впереди, я не задумываюсь, отучили нас всех от этого. Вот интересно, как мы появляемся на свет? Ведь появляемся же как-то? Почему-то никто не помнит себя сразу после инкубатора. И я не помню, хоть и пыталась как-то…

– Семнадцатый… – зовет его Тридцать вторая. – А что будет дальше?

– Дальше… – он вздыхает. – Я постараюсь исправить свою ошибку, а вы в это время посидите тихо в одном важном месте.

– Непонятно, – заключает она. – Ты похож на хозяина и непохож, но мы послушаем тебя.

Он растягивает губы, а потом продолжает рассказывать о сказочной стране. Если я все правильно понимаю, Семна… Сережа хочет нас унести в эту страну, чтобы мы поменьше мучились. При этом убивать он нас не хочет, по крайней мере, так говорит. Какой-то он… Я не знаю, как объяснить свои ощущения. Мне становится с ним спокойно, как в транспортном ящике.

– Скорее всего, меня это сломает, – объясняет он мне, но малышки, конечно, все слышат. – Но я к тому готов. Я поступил очень плохо, угнав корабль, да еще и Ванька погиб из-за меня…

– Почему из-за тебя? – мне действительно интересно, потому что нами играют, но чтобы принялись играть одним из-за другого, я еще не слышала. И ощущается он при этом так, как будто плакать будет.