Владарг Дельсат – Испытание (страница 9)

Дом у нас типовой, трехэтажный, наша квартира прямо на первом этаже, что не слишком удобно, но мощные решетки на окнах предупреждают ночные сюрпризы. Преступность у нас есть, причем специфическая – можно проснуться от того, что уже и… В подъезде никого, это хорошо. Я быстро открываю дверь, шмыгаю внутрь и тщательно запираюсь. Все, я дома… Можно щелкнуть кнопкой визора и топать на кухню.

– Да здравствует наш великий народ! – отзывается визор.

Ну все, дальше слушать не обязательно, ибо сейчас восхвалять будет. Трудно верить в то, что народ великий, а женщина занимает важное место в обществе, когда каждый день видишь совсем другое. Просто невозможно в это верить, потому что безнаказанность парней… В общем, пока не делают то, что запрещено, на них никто не обращает внимания, а зажатая в углу девчонка никого и не волнует. И от этого всех парней кастрировать хочется.

– Великосанск… – доносится от визора, заставляя меня вынырнуть из своих мыслей, направившись в комнату. Интересно, что это наш Великосранск, как его промеж собой называют, вспомнили?

На экране гордо выступают врачи в своих черных одеждах, символизирующих родство со Смертью, какая-то техника, а судя по виду – это восточный пропускной пункт. Из города, любого, можно выехать только через КПП, потому что «вся миграция контролируется взглядом Великого Вождя и Учителя». Так вот, пункт пропуска перекрыт, возле него военные, кажется, и доктора.

– Обнаруженная новая болезнь будет побеждена, но ради блага народа… – продолжает диктор хорошо поставленным голосом. – Карантин по секторам на время идентификации и лечения, – заканчивает он.

Как так «карантин»? Мама в другом секторе работает, ее что, домой не пустят? Правда, теперь мне понятно, куда парни делись – их в свой сектор забрали. У нас-то женский, раньше забор с колючей проволокой стоял, а полвека назад сняли, хотя лучше бы оставили. Школа почти на границе сектора стоит, поэтому парни из соседнего в ней учатся. Но если их забрали, то можно учиться более спокойно – никто во время карантина нападать не будет.

– Внутри секторов ограничения сняты, – не очень понятно говорит диктор, а я чувствую пробежавший по спине холодок.

Ограничения – это очень емкое слово, кто знает, какие именно сняты. Может, на передвижение, а может, и на все остальное. Тут остается порадоваться, что мужчин у нас в секторе никаких нет. Раньше наш сектор был гетто, потому они здесь традиционно не селятся. Дальше диктор рассказывает о сигналах тревоги и что по какому из них надо делать. Выглядит как чуть ли не война. Но воевать у нас не с кем, а друг с другом Великий Вождь не позволит.

Но все же интересно: маму домой пустят вообще? И что делать, если нет? Жаль, что от меня ничего не зависит… Страх, конечно, есть – как бы я к ней ни относилась, она моя мама. Просто жутковато быть одной. Значит, стану надеяться на лучшее, а пока обед приготовлю. Или ужин…

Карантин означает болезнь. Если он введен, то или болезнь неизвестна, или распространяется слишком быстро. Гадать можно бесконечно, это бессмысленно. Поэтому я пока займусь готовкой, а не попытками предсказать очередную гадость. Подождем, так сказать, развития событий.

Быстро приготовив кашу, ем, поглядывая на улицу, где транспорт исчез совершенно – только санитарные летают да военные неспешно катаются в своих железных коробках. Жутковато от этого всего, но я беру себя в руки, делаю визор потише и, доев, сажусь за уроки. Если приду завтра с несделанными – совсем нехорошо будет. Истеричка не упустит возможности на мне оторваться. Да и остальные тоже не святые овечки, так что надо сделать все, что задано, а там и спать лечь, чтобы попытаться поспать. А если мама не вернется, то от страха могу и не уснуть, буду завтра, как вареная рыба. Последствия мне не понравятся, так что нужно стараться.

Родина, 5 златоверха 304 года

Меня будит своим противным писком будильник. Судя по тишине в квартире, мама так и не пришла, то есть наш сектор действительно блокирован. Я плетусь в душ, обнаруживая, что горячей воды нет. Приходится мыться холодной, но быстро, чистить зубы… Нет, согрею себе воды и почищу, а то просто больно будет. И завтрак приготовлю.

Дрожа после душа, иду на кухню, включив визор по дороге. Чувства юмора у «блюстителей свободы» отродясь не было, значит, надо ждать неприятных новостей. Тут до меня доходит: женщины в основном на заводах да на полях работают, а это другие сектора, но… с младшими-то что тогда? Они же не смогут себе ни еды приготовить, ни одежду правильно подобрать, ничего – дети же совсем. Неужели их просто бросят на произвол судьбы?

Ощущение у меня очень нехорошее, потому что если так, то нужно будет как-то организоваться, что ли. Или же взрослые организуются, но тогда нас всех в школе запрут, и все, как в прошлый карантин. А это значит, что в сумку хотя бы трусов накидать надо, кто знает, сколько времени карантин продлится… В прошлый раз была эпидемия дифтерии, кажется. По крайней мере, это слово по визору сказано было, вот нас заперли в школе по классам и не выпускали даже в туалет. Приходилось в ведро ходить… Бр-р-р, как вспомню, так плакать хочется. У нас все было в порядке, а один класс полностью вымер – даже не пытались помочь. Если сейчас эпидемия аналогичная, то в школу хоть не ходи…

Вот зачем я подумала о том, чтобы в школу не ходить? Теперь переодеваться надо, потому что ужасом накрыло до потери соображения. При этом я и сама не понимаю, чего так испугалась, аж до неприятности, но больше я на такие темы размышлять не буду – очень страшно просто.

– Жители города Великосанска! – торжественно сообщает визор. – В великой мудрости своей наш Вождь и Учитель, да продлятся его года навечно, повелел собрать детей в школах, дабы они не разносили заразу. Притом учителям даны права родителей, а неявившиеся будут сочтены больными.

Бить будут. Раз «даны права родителей» и «ограничения сняты», точно будут бить. Вот наступает золотое время у истерички, не иначе. В прошлый карантин так не делали, в чем же дело? Я задаюсь этим вопросом, и тут визор выдает статистику по заболевшим и умершим за последние сутки. Я понимаю, что от общего вещания мы отключены, потому что в стране же паника начнется! У меня уже паника, честно говоря, пять тысяч умерших за сутки – это непредставимо. Какой-то страшный очень вирус, при этом рассказывается, что чем младше ребенок, тем больше шансов выжить, а у перешедших двадцатилетний порог – вообще никаких шансов нет.

Некоторое время я пытаюсь справиться с ужасом, а визор перечисляет симптомы: кашель, насморк, потеря чувствительности, сильное половое влечение. Хорошо, что парней отделили, а то с такими симптомами они бы нас всех…

– В течение шести часов температура поднимается до сорока двух градусов, отчего заболевший умирает, – объясняет визор. – Агония длится до трех часов.

То есть умирать очень долго. Но зачем нам это рассказывают? Запугать хотят или что-то обосновать? При такой страшной эпидемии могут сделать что угодно, даже живьем сжечь, чтобы остановить распространение инфекции. А вдруг действительно? Тогда единственный вариант – в школу, потому что там хоть спрятаться можно будет, а если и убьют, то быстро. Я вполне допускаю вариант того, что убьют, потому что женская жизнь не стоит ничего.

– Сжигание тела не останавливает распространение вируса… – продолжает пугать диктор. – Единственный действенный способ – полная изоляция.

И платьев еще надо парочку взять с собой, потому что очень уж страшно делается. И еды тоже, потому что дома испортится, а там кто знает, будут ли кормить. Хотя в прошлый раз кормили… Но кто знает, что придумает Великий Вождь и Учитель? Вот и я не знаю, так как полностью пока бесправная.

Пора собираться в школу. Учитывая последние известия, за опоздание теперь могут сделать не только стыдно, но и очень больно, а «больно» не любит никто. Возьму я четыре пары трусов, носки, два платья и запихну в сумку свою школьную, а сверху хлеб и… что там в тумбочке? Консервы, три банки консервов всего, но лучше, чем ничего. Не хочу даже смотреть, что там, а вот нож прихвачу. Не как оружие, а чтобы хлеб нарезать и консервы еще вскрыть.

Ну, пора уже и идти. Я не беру с собой мамину фотографию, потому что ее просто нет. Фотография без причины – очень дорого, лишних денег у нас никогда не было. Завод – это не начальственное кресло, платят там очень мало. Едва-едва хватает на еду, гигиену и одежду. Еще в детстве и на леденец на палочке раз в месяц хватало, а теперь маман предпочитает лучше себе бутылку пива купить, чтобы расслабиться после работы. Ничего, вот стану совершеннолетней, смогу себе хоть маленький леденец позволить иногда…

Тщательно закрываю дверь, выхожу, взглянув на привычные окна, и кажется мне, что это в последний раз. Ощущение такое: «не вернешься ты сюда больше, Ира». Тихо всхлипнув, начинаю свой ежедневный путь в школу. Выходных в школе не бывает, только каникулы, и то летом. А сейчас у нас условная осень, хоть и тепло очень. Вот к снежню начнется зима – без перехода, и температура от двадцати пяти моментально на минус десять скакнет, знаменуя начало сезона простуд.

Автобусов вообще нет и личных транспортов богачей тоже. Улицы пусты, будто вымерли, тихо еще очень, отчего жутковато становится на душе. Но я иду в школу, ибо опаздывать совсем нельзя.