Владарг Дельсат – До победного дня (страница 22)

Фрау Кох поняла, что имел в виду ребенок, говоря о Ленинграде. Ее сын, получивший единственное настоящее тепло в жизни там, где люди умирали от холода и голода. И дочь, согретая совершенно чужими людьми. Надя, спасшая двоих детей, и неведомая Кохам святая женщина Зинаида.

— Значит, вы попали на войну прямо отсюда… — проговорила женщина, понимая, почему дети так быстро освоились в современном доме.

— Да, мама, — кивнула Маша. — Давай елку наряжать?

Семья устроилась вокруг елки, а перед Гришиными глазами вдруг возникла такая же елка той страшной зимой. Истощенные неулыбчивые дети водили хоровод, получая потом какой-то суп, дополнительный хлебушек и… конфету. Мальчик вспоминал, какой счастливой казалась Маша, получив тогда соевую конфету. Их первая сладость, без сожаления отданная им девочкам, ведь Гриша считал, что девочкам нужнее.

— Дедушка Мороз, верни мне, пожалуйста, маму… — прошептал мальчик, которого сразу же крепко-крепко обняла Маша.

— Что случилось, дети? — с тревогой спросила фрау Кох, отмечая отсутствие Надюши.

— Мама… — потянулся к ней Гриша, будто желая избежать картин, что показывала ему его память.

— Утренник, мама… Это был утренник… — прошептала Маша, затем огляделась и ойкнула. — А где Надя?

— Кажется, я знаю, где ваша сестра, — тяжело вздохнула женщина, поднимаясь на ноги. — Посиди с ними, — попросила она мужа.

Воспоминания у детей просыпались всегда неожиданно и были они до того страшны, что взрослые были готовы сами плакать. Страшное время, пережитое поседевшими детьми, нет-нет, но давало о себе знать.

Надю мама нашла в ее комнате. Дочь сидела на полу, тихо плача, а перед ней лежали конфеты. Пять совершенно обычных конфет, таких же, как висели на ветках елки внизу. Не понимая, что происходит, фрау Кох подошла поближе, чтобы услышать, что говорит девушка, прикасаясь к конфетам. Надя называла имена, и от этого становилось почему-то очень грустно. Столько боли было в голосе дочери.

— Это был утренник… Детям раздавали соевые конфеты, по одной на каждого, — заговорила Надежда, казалось, даже не заметившая маму. — Грише и Маше тоже досталось… Они так радовались! А Гриша отдал свою нам… мне и… и ей… — девушка всхлипывала. — Всего осталось пять… конфет… потому что пятеро малышей не дожили…

— Маленькая ты моя, — женщина прижала разрыдавшуюся доченьку к себе. — Поплачь, поплачь, отпусти это прошлое… Оно ушло и больше не вернется, отпусти.

— А еще детки просили Деда Мороза… — речи Нади была едва понятна из-за рыданий. — Они просили сухарик… А еще — вернуть братика… Сестричку… А один, совсем маленький, умолял забрать его к маме.

Страшно было осознавать сказанное. Память могла проснуться от чего угодно, хотя с каждым днем становилось полегче. С каждым днем младшие осознавали, что Блокады больше нет, медленно-медленно, но осознавали. С каждым днем Надя принимала факт того, что хлеба достаточно, а завтрак — это норма, а не «богатство».

Фрау Кох вспоминала, как поразилась словам сыночка, показывавшего колбаску дочке: «Смотри! Сосиски! И, кажется, даже из мяса!»

Успокоив Наденьку, фрау Кох помогла ей умыться и дойти до праздничного стола, хотя дети все поняли, судя по тому, как переглянулись и обняли свою старшую с двух сторон. Дети, все трое, понимали друг друга, казалось, с полувзгляда, с полуслова, что удивляло и поражало взрослых людей.

— Все-таки страшно, муж, — призналась фрау Кох. — Ведь что угодно может напомнить…

— Хорошо, что сердце уже держит, — вздохнул герр Кох, обнимавший жену. — Плачут, но хоть не боятся так…

— Надеюсь, что все пройдет рано или поздно, — женщина откинулась на руку мужа. — Я вот думаю, может, нам еще детей завести? Глядишь, всем попроще будет…

— Коварно, — хмыкнул мужчина, обнимая любимую. — Интересная мысль.

Наступала ночь. Сказки о Рождественской ночи, Гриша и Маша, разумеется, прочитали, не особо в них и поверив, но, видимо, кто-то улыбчивый из избушки на куриных ногах, захотел сделать детям еще один подарок. И этой ночью к ним пришла мама Зина, рассказывая о том, как она гордится своими детьми, как рада, что они смогли преодолеть себя и улыбнуться новому миру.

Надя, Маша и Гриша улыбались той самой маме, что дарила им тепло, показав, что такое настоящая мама, настоящая семья, даже пусть за окном и падали бомбы, а хлеба было совсем чуть.

Этот сон принес радость, поэтому просыпались дети с улыбками на лицах. Блокада еще жила в их душах, и это надо было учитывать, но она уже отступала. Цепляясь промерзшими окровавленными пальцами за души, она отступала, потому что пришел новый год и не было тревог, очередей за хлебом и кипятком, не стояли замершими сосульками троллейбусы и не падали на землю обессиленные люди.

А утром вся семья встретилась у елочки, чтобы найти там с любовью приготовленные подарки. И вот тогда… Маша, с неверием, разглядывавшая сверток со своим именем, будто спрашивая: «это мне?». Гриша, просто шокированный этим событием. Многое понявшая Надя. Детство у младших было действительно страшное, просто жуткое, по мнению взрослых адекватных людей.

Младшие дети не знали, в какой день полностью пала Блокада, но новый сон сам показал им это. Очередной сон не привел маму Зину, он показал троим Ленинград. Им снились булочные, полные хлеба, счастливые лица и салютующий Ленинград. Надежда, обнимавшая Машу и Гришу, стояла на площади, полной людей, счастливых людей, радуясь вместе с ними. Город радовался отсутствию Блокады, унесшей множество людей, имена которых оставались в памяти потомков, будто записанные на огромной стене… Проснулись дети с мокрыми глазами, но… Блокады больше не было, они видели это сами, своими глазами видели искры салюта в небе…

И голос, родной голос Ленинградского радио звучал над ними всеми: «Говорит Ленинград! Внимание, товарищи!». Слегка отдалось тревогой в Машиной груди, но… Мужской голос уверенно и радостно говорил о том, что сегодня, двадцать седьмого января… Он говорил о том, что Блокады больше нет! Что Ленинград свободен! И люди встречали эти слова счастливыми криками.

Утро началось с дружного рева. Иначе это не называлось. Испугавшись за детей, фрау Кох вбежала в детскую, чтобы увидеть, как плачут младшие и Надя. Дети обнимались и плакали с улыбками на лице. Тут только женщина поняла, что плачут они от радости. Что-то приснилось ее детям, отчего они не могли и не хотели держать в себе чувства и эмоции.

— Мама! Мама! — воскликнула Надежда, повернув залитое слезами улыбающееся лицо к маме. — Блокады нет! Нет Блокады! Мы видели!

— Дети… — плачущих от радости людей стало больше. Кто-то очень добрый показал Наде, Гриша и Маше, как пала Блокада, как ожил их город, и фрау Кох очень хорошо поняла это. Именно это и нужно было, наверное, ее детям, чтобы почувствовать, что все прошло, все позади.

— Двадцать седьмое января сорок четвертого года, — произнес герр Кох. — В этот день пала Блокада, и Ленинград салютовал из более, чем трехсот орудий…

Мужчина вздохнул и тут фрау Кох увидела свертки в его руках. Три одинаковых свертка перекочевали к детям, сразу же принявшимся их вскрывать. Оберточная бумага трещала под нетерпеливыми пальцами и вот… На свет появились буханки хлеба. Бородинский душистых хлеб пах… миром. Он пах ярким солнцем и синим небом, из которого уже не посыплются бомбы, он пах покоем. Настоящий «довоенный», как его окрестила Надя, хлеб.

Это было чем-то совсем непредставимым — целая буханка хлеба! Настоящего, пахнущего, казалось, дымом и еще чем-то, таким близким, почти родным… Целая буханка! Надя, Маша и Гриша, прижимавшие к груди просто непредставимое богатство, отпускали прошлое. Конечно, бережное отношение к еде и хлебу — это оставалось с ними навсегда, но страх покидал души детей, своими глазами увидевших победный салют и хлеб, которого было просто очень много. Казалось бы — в любой булочной можно было сейчас купить сколько угодно хлеба, а вот для троих — это был символ. Все закончилось.

Глава 17

Несмотря на то, что жить в современной России Маша и Гриша не хотели, досыта ею наевшись, внутри их душ все еще таился страх того, что ничего не закончилось. Из-за этого страха они не могли полностью принять необходимость говорить по-немецки, из-за этого страха они не могли и почувствовать себя дома. Нет-нет, но приходили в сны военные дни и ночи.

— Надя, как думаешь, мы сможем однажды поехать… на Охтинское? — тихо спросила Маша.

— Мемориал на Пискаревке, — припомнил Гриша, вспоминая то, что знал когда-то давно. — Я бы хотел… Там мама Зина, Лидка из второго цеха, помнишь ее?

— Помню, Гриша, все помню… — вздохнула Надя.

— Надо родителей спросить, — решилась Маша.

Кохи, конечно же, ожидали такой просьбы детей. Желание пройти по улицам города, ставшего таким родным, постоять у могил друзей и знакомых было вполне объяснимым, поэтому герр Кох только кивнул, улыбнувшись детям. На дворе разливалась весна, как и полвека назад. Весна, которой они и не видели даже, но о наступлении которой знали. Каждый день верили в то, что наступит день, и враг падет.

Так как с документами изначально все было довольно грустно, то оформление заграничных паспортов, виз и всего того, что необходимо добропорядочному немцу для выезда за рубеж затянулось аж на месяц. За это время почти полностью прошла весна, наступал май. На улице стало тепло, но внутренний холод все не унимался, да и напомнить могло абсолютно все, что угодно.