Владарг Дельсат – До победного дня (страница 13)

Это был крик души, просто полный боли вопль, на который прибежал и герр Кох. День был выходным, поэтому взрослые оказались не на работе. Трое обнимались на диване, успокаивая ребенка, мир которого в одночасье рухнул от страшных, просто жутких картин прошлого. И тогда ее папа начал рассказывать, что были и другие немцы — Антифашистский Фронт, коммунисты. Он говорил о том, что нельзя обо всех судить по тварям, убивавшим детей, и… Марта верила ему. Всей душой верила, потому что это же папа.

А в сны приходила девушка Надя, карточки, мама и завод. Воющая сирена и злой, требовательный голос Ленинградского радио. Все понявшие родители поддерживали Марту, каждый день просыпавшуюся в слезах. Она увидела и Машу с Гришей… Оставить выглядевших потерянными детей в парадном? Да никогда!

Так их стало четверо. Каким-то чудом взятые на завод дети работали, как взрослые. Мама подкладывала им свой хлеб, а Гриша… будь его воля, мальчик бы отдал все Наде и Маше, девушка очень хорошо видела это, а над всем этим, пронизывая сон, будто молнией, звучал метроном и голос Ленинградского радио. Каждый сон, каждый день…

Когда во сне умерла мама, Марта отчаянно закричала сквозь сон, перепугав родителей. Девушка кричала не просыпаясь. Ее с трудом удалось добудиться, а проснувшись, Марта вцепилась в маму так, как будто это случилось не во сне, а наяву. Весь день девушка ходила за мамой хвостиком, не желая отходить от нее ни на миг.

— Что случилось, маленькая? — тихо спросила фрау Кох.

— Там… там… там… — прошептала Марта, не в силах это произнести.

— Мама? — поняла фрау Кох, отчего повисшая на ней девушка разрыдалась.

— За что это тебе, доченька… — вздохнула женщина, понявшая, что в своих снах дочь проходит страшное время. Вот только отчего юной колдунье они снятся, женщина совершенно не могла осознать.

За этим сном потянулись и другие, теперь уже Гриша отдавал почти весь свой хлеб, да и они сами не уходили уже домой. Куда-то начали пропадать эмоции, а Марта по просыпанию цеплялась за свой кусочек хлеба. Папа купил в русском магазине настоящий бородинский хлеб и теперь девушка получала с утра свою драгоценность.

— Над Ленинградом — смертная угроза… — голос дочери вторил голосу Ольги Берггольц, дарившей городу надежду. — Бессонны ночи, тяжек день любой. Но мы забыли, что такое слезы, что называлось страхом и мольбой.[1]

— За что это ребенку… — вздохнула фрау Кох. — Ведь она там, действительно живет с городом…

— Видимо, что-то колдовское проснулась в ней, — ответил ей муж. — Надо будет написать куратору их класса, может быть, он знает, как это остановить?

— Да, надо написать, — кивнула женщина, прислушиваясь к немного усталому, но яростному голосу дочери, читавшей стихи на русском языке. И от этих стихов становилось то холодно, а то и жарко. Они звали на бой, требовали бороться… И жить. Как жил когда-то, так и не сдавшийся город.

Сны становились все тяжелее, и, казалось, эмоции марты отмирают вслед за чувствами Нади. Девушка уже и сама не знала — Надя она или Марта, желая только одного… Она хотела собрать весь хлеб, все продукты и отдать этим двоим подросткам с голодными уставшими глазами. Отдать своим «младшим».

И плакала немецкая девушка, просыпаясь. Отщипывала по кусочку душистый «довоенный» хлеб, роняя слезы от бессилия спасти совсем еще детей.

[1] «Я говорю с тобой под свист снарядов», Ольга Берггольц

Глава 10

— Значит, вы считаете, что дети побывали в лагере? — герр Шлоссер в задумчивости смотрел на целителя Нойманна. — Тогда действительно, немецкий язык…

— Возможно, им можно подобрать кого-нибудь, — вздохнул целитель. — Но я сразу и не вспомню.

— Все же я полагаю, надо их поселить в школе, тем более что учебный год скоро начнется, — заметил герр Келлер, присутствовавший при разговоре. — Увидят других детей, заметят, что нет страха, аппеля[1] и пыток, возможно, поймут, что не все немцы враги.

— Да, я думаю, это очень хорошая мысль, — кивнул герр Шлоссер. — Когда?

— Да уже можно, — вздохнул герр Нойманн. — Повреждений у них никаких, лагерь живет в голове…

— Проклятые наци даже через столько лет… — Уве Келлер был сыном заключенного, попавшего в Освенцим в малолетстве. Наслушавшись отцовских рассказов, мужчина считал, что отлично понимает двоих сирот.

Принятое решение герру Нойманну не очень понравилось, по мнению целителя этим маугли следовало бы дать маму, но он пока просто ничего не мог придумать, потому-то и согласился. Никогда бы целитель не желал оказаться на месте этих двоих, выглядевших очень настороженными. Даже имена их были неизвестны, а спрашивать герр Нойманн опасался, боясь услышать в ответ номера.

Гриша и Маша даже не подозревали о выводах, сделанных по их поводу. Девочка думала о словах Яги, насчет «колдовских сил», а мальчик просто отдыхал — без воздушной тревоги, необходимости дрожать за хлеб и бегущего метронома. Но вот совсем без метронома и привычного голоса Ленинградского радио было просто тревожно. Зачем их держат в больнице, Гриша понимал — дистрофия же. Несмотря на то, что ни дистрофии, ни блокады не было, они жили у него в голове, не позволяя мальчику перестроиться.

— Собирайтесь, — герр Нойманн говорил короткими фразами, будто чего-то опасаясь. — Поедете со мной.

— В приют? — осведомился Гриша, хорошо зная, что там им не позволят быть вместе и рассчитывая планы побега.

— В школу, — произнес доктор. — Вас никто не будет разлучать, разделять или как-то иначе отрывать друг от друга. Школа Грасвангталь является интернатом, там у вас будет своя комната.

— На двоих? — подала Маша голос, отвлекаясь от своих мыслей.

— На двоих, — подтвердил герр Нойманн.

— Пойдем, Маш, — вздохнув, произнес мальчик, обреченно взглянув на целителя. — Нас все равно никто не спрашивает.

Девочка была с ним согласна. Ничуть не поверив доктору, она оделась и через минуту была уже готова. Тяжело вздохнувший герр Нойманн вел детей за собой, а вслед им смотрели врачи и медсестры. И тут та самая медсестра, что приносила им ужин, сорвалась с места. Она подбежала к мальчику, молча вкладывая ему в руку кусок хлеба, сразу же прижатый Гришей к груди.

Казалось, в коридоре все даже дышать перестали от этого жеста ребенка — хлеб, прижатый к груди. А потом Гриша, держа Машу за руку, вложил в нее драгоценность — хлеб, совершенно не слушая возмущения своей девочки, а она была именно его. И будто ярким светом залило больничный коридор.

Пока дети не уселись в микроавтобус, никто не двинулся со своего места, пытаясь понять, что же это только что было. Герр Нойманн пригласил Самойловых в микроавтобус, глядя на то, как садятся дети. Лицом друг к другу и сразу же крепко обнявшись, они так и ехали все три часа пути до самой школы.

— Грасвангталь не самая обычная школа, — решил объяснить герр Нойманн, чтобы эти двое не перепугались. — Это школа колдовства.

— Колдовства, так колдовства, — равнодушно согласился Гриша. — Норма хлеба какая?

— У нас нет норм, кушать можно сколько хочется, — попробовал объяснить целитель, но ему просто не верили, и он видел это.

— Врите больше! — хмыкнула девочка, в речи которой, как и у мальчика, не было никаких интонаций.

Этим двоим действительно требовалась не школа, а тепло. Но вот дело было в том, что так и не представившиеся школьники не были готовы доверять… немцам. И что с этим делать герр Нойманн просто не знал, надеясь только на то, что школа даст им немного уверенности в окружающем мире.

Маша, как Гриша, разумеется, немцу ничуть не поверили, поэтому сцепились руками в микроавтобусе намертво. Девочка, сжимавшая в руке драгоценный хлеб, просто знала, что без Гриши жить совершенно не согласна, а для мальчика на свете существовала только она. Блокада изменила их обоих, сделав самыми близкими на свете людьми.

Гриша уже видел, что они стали младше, но суть-то от этого ничуть не изменилась. Теперь, правда, на завод бы их не взяли. Впрочем, пока никакого завода в окрестности и не наблюдалось. Прошедшее время будто бы стерло большую часть знаний мальчика о войне, поэтому о том, что их могут везти в лагерь, он и не подумал.

Микроавтобус ехал сначала по шоссе, потом свернув в горы, поднимаясь и спускаясь по серпантинам. Гриша и Маша, как сцепились, так и сидели, решив о будущем не задумываться. Так прошел час, минул другой, за ним и третий, а затем машина остановилась, подъехав в этот раз прямо к школе. Посматривавший на детей в зеркало заднего вида водитель понял, что не до экскурсий сейчас. Он, разумеется, не знал, в чем дело, но видя бесстрастные лица двоих первогодков, обнявшихся так, что, казалось, нет силы, могущей их расцепить, просто не мог поступить иначе.

— Пойдемте, — предложил герр Нойманн. — Я отведу вас в вашу комнату.

— Пойдем, родная, — шепнул Гриша. — Если нас разлучат, я найду, как нам сбежать, обещаю.

— Я верю, — тяжело вздохнула Маша.

Поднявшись, подростки вышли из микроавтобуса. Казалось, их не трогает ничего — ни Лес Сказок вокруг, ни величественная гора Рюбецаль, возвышавшаяся над ним, ни сама школа. Для двоих детей существовали только они сами, а весь мир вокруг они просто не воспринимали, что подтверждало догадки целителя, двинувшегося внутрь школы.

Сегодня коридоры были пусты, в них не появлялись даже хайнцели[2], что было необычно, но Самойловым об этом знать было неоткуда. Поэтому они шли, как думали — навстречу своей судьбе.