Влада Ольховская – В одном чёрном-чёрном сборнике… (страница 46)

Покойники Соннова больше всего донимали. Он ведь их закапывал… Говорили ещё, что на войне он многих убил ни за что, лишнюю жестокость проявлял. Вот они с него и спрашивали: «Зачем, – говорят, – под землю нас спрятал, по какому праву?» И в половые доски снизу ломятся. Соннову, понятное дело, страшно, хватается за ружьё и начинает палить. У него в кухне пол был как решето. Я сам видел.

Уходили покойники, только когда появлялся чёрт. Он их назад под землю загонял. Потом садился на печь по-хозяйски, ногами болтал, смеялся над Сонновым, хвостом печную заслонку двигал. С этим чёртом Соннов подолгу разговаривал. Хвостатый Гришу как бы гипнотизировать начал, предлагал разное… Обещал открыть тайное, обещал, что Гриша не умрёт. А на тот свет ему очень не хотелось, видимо, много врагов себе там нажил. Впрочем, как бы ни искушал чёрт Соннова, тот галлюцинации не поддавался. В один из таких визитов снёс полтрубы из ружья. Потом ходил по всей деревне, глину просил, чтобы замазать.

В то лето, когда мой отец утонул, Гриша Соннов пил каждый день, начинал утро с бутылки. Но отца закопал трезвым, лопата в руках дрожала. Соннов его уважал по-своему, больше из деревенских с ним никто не общался. И вот после похорон отца Гришу переклинило. Он решил завязать. Насовсем, серьёзно так решил. Вылил и выбросил всё, что у него дома могло гореть, и заперся в бане. Не просто заперся – окна и дверь заколотил. В угол распятье повесил и стал ждать.

Ждал три дня и две ночи. На третью они за ним пришли. Мы рядом жили и слышали, как он кричал и бился в бане. Я никогда не думал, что человек может так кричать. Вопли длились всю ночь, Соннов просил о помощи, но никто к нему не пошёл. Говорили: «Это опасно, он сейчас наброситься может».

Тут Никита прервал свой рассказ. Он покосился на окно, к которому я сидел спиной. Я обернулся. На улице стемнело, по тротуару прошли пешеходы, пустая перекопанная клумба напоминала свежую могилу.

– Что там? – спросил я, пиво слабо действовало.

– Показалось, – ответил Щукин загадочно и продолжил. – Мучения Соннова продолжались несколько ночей. Днём всё было тихо, а к полуночи, как по расписанию, начинались крики и мольбы, – Щукин снова помолчал, собираясь с мыслями. – Я всегда был любопытным, ты помнишь, наверное, что мы все стройки и заброшки в детстве облазили?

– Конечно, помню! – воодушевился я.

– Ну вот. После очередной мучительной ночи Соннова мне стало любопытно посмотреть, что же у него там происходит. Окно бани он снаружи заколотил доской, но щёлочка оставалась. Я был уверен, что днём Гриша лежит в забытьи и меня не заметит.

Под вечер я прокрался к его огороду, перемахнул через забор и пошёл к бане так, чтобы с улицы меня никто не видел. Двор был в запустении. Курятник разграбили лисы, грядки заросли сорняками, сараи почернели и грозились рухнуть, по земле были раскиданы какие-то тряпки и мусор. Подойдя к бане, я увидел, что дверь едва держалась на петлях – так сильно Соннов колотился в неё ночью. Я обогнул баню и обрадовался: щель для осмотра действительно была. Притоптав куст крапивы, я осторожно заглянул внутрь.

Поначалу глаза, привыкшие к свету, не могли ничего различить, но постепенно я освоился и увидел железную печь с оторванной трубой, перевёрнутую скамейку, раскиданные по полу ковши и вёдра. Соннова нигде не было. Я заглянул в предбанник. Там тоже погром, но Соннова нет. И тогда я догадался, что нужно посмотреть в другой угол бани, находящийся за печью, где обычно находится полог. Я снова перелез кусты крапивы, обжигая руки, и попытался заглянуть через узкую щёлку в угол за печью.

…Сначала я подумал, что передо мной груда грязного белья или какие-то мешки, но потом узнал очертания человеческого тела. Это был Гриша Соннов. Он висел на лыковой мочалке, зацепленной за толстый гвоздь. Он был таким огромным, что голова висела почти под потолком, а ноги всё равно опирались на пол, подогнутые в коленях. Соннов не шевелился, не дышал, глаза закатились, узкий рот ещё сильнее сжался.

Я отпрянул от окна. Солнце садилось. Надо было идти домой и рассказать всё маме, но я не знал как. Видимо, тогда в шоке я ещё долго сидел на земле, опираясь на стену и тупо глядя перед собой.

Не знаю, сколько прошло времени, но наступили сумерки. Я всё сидел, оцепенев от увиденного, как вдруг кошмар обрёл новую силу. Я почувствовал и услышал два отчётливых толчка – шага, один за другим. Что-то пошевелилось в бане, поднялось на ноги и пошло к двери.

Никогда не думал, что волосы на затылке действительно могут шевелиться, но у меня они зашевелились. Я слышал звуки ломаемых досок. Каким-то образом я снова оказался у окна – человеческое любопытство непреодолимо.

Соннов… то, что было когда-то Сонновым, стояло в предбаннике и медленно, механически отдирало доски от входной двери. Я не верил происходящему. Всего несколько минут назад я видел его синее, задавленное мочалкой лицо, бесчувственно болтавшееся под потолком… И вот он встал. Он двигался, перемещал свои мощи в пространстве, но так, словно ими управляли извне. Словно кто-то надел на себя тело Соннова или двигал им, как марионеткой, – угловато и косно. Я наблюдал за новым Сонновым всего мгновение, но именно это мгновение изменило всю мою оставшуюся жизнь.

…Ты спрашивал, куда я пропал тогда, чем занимался до нашей сегодняшней встречи, и я могу сказать только одно – я бежал. Всё это время я бежал от того призрака, увиденного мной тринадцать лет назад в деревенской бане.

…Я смотрел не отрываясь, как заворожённый, пока оно не обернулось. Соннов посмотрел на меня пустыми глазами, в них не было ничего, кроме замогильного холода и бесконечной тьмы. Потом он отвернулся и снова принялся за доски.

Прыгая через забор и выбегая на тёмную деревенскую улицу, я слышал, как дверь бани открылась…

Я прибежал домой и прыгнул в кровать. Маме я ничего не сказал. Всю ночь я не спал и вслушивался в каждый шорох снаружи: свист ветра, стоны ветвей, скребущих крышу нашего дома. Соннов не пришёл.

Утром соседи с облегчением увидели, что он освободился из своего заточения. Гриша Соннов как ни в чём не бывало хромал по своему двору: наколол дров, разгрёб мусор, починил дверь. Ничего в нём как будто не переменилось. Так же уединённо жил он в своём покосившемся доме, работал на кладбище, даже хорошо работал, с уважением к покойным. Только с тех пор он капли в рот не брал, стал трезвенником и совсем ничего не говорил. Я один знал, что произошло. Никогда больше я даже близко не подходил к дому Соннова. А вот он мной заинтересовался. Я был единственным, кто знал его тайну, я был свидетелем.

Я быстро понял: Соннова мучали не галлюцинации, не белая горячка. Всё, что он видел и слышал в бреду, действительно происходило с ним. Покойники донимали Соннова. Чтобы избавиться от своих мучителей, он решил повеситься, но ничего не вышло. Он умертвил своё тело, но душу его не пустили в мир мёртвых, она осталась болтаться в нём, утратив власть. И вот в этот самый момент, когда душа Соннова опала в нём, как осенний лист, телом его завладел чёрт. Он не зря являлся Грише так часто. Он искал земного воплощения, оболочку. Теперь она была у него, не знаю уж для каких целей…

Я выслушал эту историю не без огорчения. Напрасно я подумал, что Никита Щукин в порядке. Нет, Щукин тронулся разумом. Мне стоило раньше заметить это.

– Ясно, – говорю. – Ладно, уже поздно. Давай расплатимся.

– Нет уж. Ты сам спросил, теперь дослушай историю до конца, – Щукин сердито посмотрел на меня. – Ты не веришь, конечно, я понимаю.

– Ну что ты…

– Не надо! – рявкнул Щукин. – Не надо смотреть на меня, как на психа. Я всю жизнь расплачиваюсь за своё любопытство. После всего, что я видел, никто не мог бы упрекнуть меня, если бы я помешался, но я, к сожалению, абсолютно здоров, – он помолчал и продолжил спокойно: – Соннов начал приходить ко мне в кошмарах, потом наяву. Каждую ночь он стоял за моим окном. Бледный призрак, огромная тень с пустыми глазами, он караулил меня.

Знаешь, говорят, что черти не могут войти в дом без приглашения. Это действительно так, потому что Соннов не приближался ко мне. Он только стоял, и смотрел, и ждал, как гиена, крадущаяся за больной антилопой. Несмотря на то, что он не мог мне ничего сделать, его присутствие мучало меня: пол дрожал, из-под него стучали сотни рук, печная труба выла голосами замученных и убитых, за дверью слышался стук копыт…

Мы уехали из деревни, но всюду, где бы я ни жил, стоит мне только взглянуть в ночную темноту за окном, как он находит меня. Рано или поздно, на большой или маленькой улице, на окраине или в центре, он появлялся и ждал. Он хочет замучить меня или завладеть мной, единственным свидетелем своего превращения. Соннов знает меня в лицо, поэтому я прячусь от него, завешиваю на ночь окна, постоянно переезжаю.

В конце концов я стал одеваться, как пугало, отрастил усы. Вот почему я выгляжу так. Пока это работает. Я не видел Соннова уже около года. Кажется, он потерял мой след. Но всё равно по ночам я не смотрю в окно и тебе теперь не советую.

Никита Щукин закончил свою историю. Мы посидели какое-то время в глубоком молчании. «Да, – подумал я, – не такого друга хотел я случайно встретить на улице». Эта история порядком надоела мне, у меня разболелась голова. Нужно было ехать домой и поскорее забыть весь этот горячечный бред, которым Щукин окатил меня.