Влада Ольховская – В одном чёрном-чёрном сборнике… (страница 43)
Световое пятно неспешно ползло вверх. Лизнуло по тонкой, мгновенно спрятавшейся, похожей на паучью лапе. Зацепило вздувшееся клещиное туловище. По бокам беспорядочно шевелились бесконечные рудиментарные лапки. Дальше появились кишки или что-то похожее – тонкие свисающие трубки, уходившие одним концом в улыбающуюся пасть огромной кукольной головы, а другим концом…
– Кирилл, – еле слышно выдохнул Мальцев, глядя, как омерзительные хоботки забивают рот, нос, уши его сына, а некоторые уходят куда-то под одежду и пульсируют, подрагивая, будто всасывая что-то. Ребенок был всё ещё жив. Кожа в нескольких местах потрескалась, словно эмаль на фарфоровой кукле, глаза запали, ноги судорожно дёргались, пока бесчисленные щупальца шерудили у него в комбинезончике, но сомнений не было – Кирюша жив. Маленькая, болезненно истончившаяся ручка поднялась, вытянулась к отцу, просяще сжимая худые воробьиные пальчики. Тварь же, питавшаяся ребёнком, никак не реагировала, продолжая поглощать телесные жидкости малыша. Кирюшин ротик, к которому присосались бледные, похожие на глистов хоботки существа, нервно шевелился, силясь что-то произнести. Послышались приглушённые звуки, из которых неловко, неуверенно, как из случайно брошенных кубиков с буквами, складывалось слово:
– Папа!
– Это не мой сын! – произнёс Мальцев совершенно машинально. Не истощённой фигурке, крепко прижатой паучьими лапами к мерзкому тулову, и не твари, пришедшей из ночных кошмаров, чьи нарисованные ярко-голубые глаза продолжали безэмоционально сверлить следака. Нет, он говорил сам с собой.
– Не мой сын! – прошептал Игорь, как бы подтверждая сказанное. Нет. Его сын – это сильный, сообразительный, похожий на отца – настоящий пацан, честный, благородный, с лёгкой рыжиной в волосах. А не этот истощённый, пожёванный уродец. Не ребёнок – объедок. Взяв себя в руки, следователь вдохнул полной грудью затхлого воздуха с нотками сливочной помадки и сделал то, что видел единственным выходом из этой ситуации.
– Слушай сюда, тварь! Останкино – мой район, – гремел он, не заботясь о том, что там, наверху, в мире, где всё ещё сохранилось понятие нормальности, его кто-то услышит. – Я здесь всё решаю. Вали с моей территории! Куда хочешь вали. Иначе завтра я приду сюда с операми и сожгу к чёртовой матери твою халупу и тебя лично. Вали отсюда! Слышишь меня? Мы договорились?
Глупое кукольное лицо продолжало бессмысленно лыбиться потрескавшимися резиновыми губами, но тонкие ноги существа немного согнулись, наклонив тело вперёд, и будто бы изобразили кивок.
– Вот и здорово, – удовлетворенно кивнул Мальцев в ответ. – Я проверю. И ещё…
Всё ведь может быть так просто. Так элементарно. Убить одним выстрелом двух зайцев? Такого он не мог упустить:
– И жмура забери. Мне он здесь ни к чему.
Кивок на этот раз был более явным.
Игорю пришлось караулить жену во дворе добрые три часа, прежде чем та, заплаканная и опухшая, отправилась куда-то со стопкой распечаток в руках. Вещи он собрал быстро – и нужно-то было просто покидать одежду в чемодан. Алину он выпишет потом – после окончания бракоразводного процесса. Сейчас нужно прийти в себя. Больше старлея в этом доме ничего не держало – всё, даже мебель, даже книги на полках были ему здесь чужими: забеременев, Алина настояла на ремонте.
О Кирилле он старался не вспоминать. Да и было не до того. После того жуткого вечера в колодце ему пришлось просидеть всю ночь, оформляя на пару с Викой документы так, чтобы комар носа не подточил. «Застреленный при попытке побега» маньяк-серийник – это тебе не шутки. По головке за такое не гладят, многие доказательства пришлось изобретать буквально на коленке. Благо Анатолий Головин уже ничего никогда в суде оспорить не сможет. Игорь специально стрелял в спину бедняги на разных расстояниях – чтобы баллистическая экспертиза показала, что задержанный и правда пытался убежать. Григорий Ефимович лично обещал и хорошее вскрытие без лишней въедливости, так что и здесь всё будет гладко. Тушина – хорошая все-таки баба – сама сидела на телефоне, советовала – как и что лучше написать.
Вика тоже молодец – не испугалась, не пошла на попятную – с шефом до конца. Глядя на её рыжую головку, склонившуюся над фальшивыми рапортами, Мальцев наполнялся новым, тёплым чувством. Любовью это назвать вряд ли можно, а вот влюблённостью – пожалуй.
Под утро, вымотанные до предела, они поехали к Вике. Завалившись на диван, и даже не до конца раздевшись, старлей и помощница принялись яростно, отчаянно заниматься сексом, вытрахивая из себя события прошлой ночи – подлог, убийство, а лично Мальцев – ещё и кошмарное видение, что вставало перед глазами, стоило их закрыть.
Под конец, покрытые потом, довольные и измождённые, они свалились на простыни. Вика почти сразу уснула, так и не сняв до конца трусики.
Игорь же осторожно, чтобы ничего не испачкать, стянул с члена презерватив. Завязав его узлом, он подошел к форточке и отправил эту латексную медузу, наполненную его семенем, в свободный полёт с девятого этажа. В помойное ведро выбрасывать не стал – мало ли что.
«Надо будет вообще вазэктомию сделать!» – подумалось Мальцеву, пока он выкуривал последнюю за этот долгий день сигарету.
День пятый. Все началось с этих глупых бабочек, которых я нашла на подоконнике рядом с лампой. Или со страшилок, которые в этом дурацком лагере рассказывают днем? Не помню. Если бы я хотя бы догадывалась, что мне предстоит пережить, я бы взяла с собой толстую тетрадь и вела дневник с первого дня, а не портила учебник, записывая все это между печатных строк. Хотя нет, если бы я хоть догадывалась, что меня ждет, я бы лучше поехала с мамой к тете Вике, несмотря на ее вонючую псину и привычку щипать меня за щеки.
Может, кто-то найдет мой учебник и поймет, что с нами происходит. Не хочу в это верить, но, если послушать Марго, то самой мне рассказать эту историю не удастся.
День шестой. Мы пережили еще одну ночь, и я поняла, что так и не рассказала вчера, что же происходит. Вот же дура! Может, и не зря Костик зовет меня тормознутой телкой. Клянусь, если я вернусь домой, я расцелую его прыщавую рожу и больше никогда не назову вонючим скунсом. Хотя, видит бог, Костик только такого имечка и заслуживает!
Итак, началось все с бабочек. Хотя нет. Началось все с того, что меня прислали в «Самый веселый спортивный лагерь “Тяни-толкай”, где ваши дети будут счастливы каждую минуту» – так было написано в рекламном буклете с картинками до того вырвиглазных цветов, что я сразу заподозрила неладное. Я, но не мама. Та была так рада возможности не брать меня с собой к тете Вике, что даже проигнорировала мои вялые уверения, что мы со спортом несовместимы. Мне бы лагерь каких-нибудь тихих ботанов, где дети счастливы каждую минуту с книгой или телефоном в углу. Причем каждому ребенку по собственному углу, пожалуйста. Я даже была бы согласна на обращение «дети», хотя обычно сильно возражаю. Але, мне тринадцать! Какие еще дети!
Но мама пообещала, что я сама себя не узнаю, когда вернусь домой. Вся такая подтянутая и «счастливая каждую минуту». Короче говоря, я смирилась.
Мне пришлось сделать несколько справок и докупить кое-какие вещи, которые были внесены в список. Если отправляешь своего ребенка в спортивный лагерь, нечего удивляться тому, что в списке стоит спальный мешок или теннисная ракетка, верно? В общем, к началу смены я опоздала, и в комнату меня заселили последней. Забавно, но в комнате на восьмерых я была седьмой. Довольно странно для ужасно популярного лагеря с целыми выводками счастливых детей. К тому же мои новые соседки не выглядели ни спортивными, ни счастливыми. Я даже немного приободрилась. Может, мне не придется тут бегать и подтягиваться с утра до ночи, и найдется уголок, где ловит интернет? Подсказка. Мои надежды провалились. По всем пунктам.
Первый день прошел довольно сносно, Катя, Марго, Лиза, Аня и мрачные близняшки Харины показались мне не слишком общительными, но и не задаваками. Стоило уже тогда насторожиться, почему я попала в комнату с такими буками, но я уже была рада тому, что никто с порога не учит меня жить и не обещает окунуть в унитаз. В лагерях с таким надо держать ухо востро. Сама я не бывала раньше, но на что мне сериалы, верно? Так что беспокоиться я начала только вечером, когда девчонки закрыли все окна и начали забираться в спальные мешки.
Середина июля, за окном в тени +30 по Цельсию, мы должны были спечься в духоте или умереть от запаха преющих кроссовок. Я так и сказала им всем.
«Ты просто ничего не знаешь, – снисходительно произнесла Марго. – Поверь. Лучше не открывать окон и уж точно не вылезать из-под одеяла. Если хочешь жить, конечно».
«Лагерные страшилки! – сообразила я. – Наконец-то!»
Мама говорила, что в лагере по ночам рассказывают страшилки. Светят фонарем на лицо и вещают жуткими замогильными голосами. Пожалуй, именно поэтому я позволила себя уговорить на эту поездку.
Так что я решила подыграть и забралась под одеяло с головой. В комнате стало тихо. Все улеглись. Пытаясь дождаться, когда меня наконец попытаются напугать, я задремала. А когда проснулась, то услышала, что под кроватью кто-то скребется. Вот так: сквирк-сквирр. Не мыши, нет. Звук был коротким и длинным и шуршащим, словно кто-то большой проверял, насколько крепкая панцирная сетка у моей кровати.