Влада Олейник – Приключения Тома Сойера (современная интерпретация) (страница 2)

— Захочу будет моё.

— Хорошо, покажи. Ну же?

— Поговоришь так ещё, увидишь.

— Говорю, говорю, говорю. Ну что же?

— Ой, да ты у нас, я вижу, умный. Правда? Я одной рукой тебя уберу, если захочу.

— Ну так давай. Ты же сказал, что хочешь.

— Я и сделаю, если ты вздумаешь дурить меня.

— О, да! Видал я уже таких.

— Самый умный? Ты думаешь, если ты такая важная птица, то всё? Ой, какая шляпка!

— Ты можешь потрогать её, если так нравится. Попробуй сбить её с моей головы — тогда узнаешь.

— Врёшь!

— Сам врёшь!

— Куда уж тебе драться, ты — трус.

— Ну и проваливай!

— Если ты ещё поговоришь, то я расшибу об тебя камень.

— Так и поверил.

— А ты поверь.

— Ну, так сделай. Болтаешь, болтаешь, а ничего не делаешь. Сделай же. Или ты боишься?

— Я боюсь?

— Да, ты.

— Я не боюсь.

— Боишься.

Ещё одно неловкое молчание. И всё больше пристальное разглядывание, и ходьба по кругу. Теперь они уже плечом к плечу.

— Убирайся отсюда! — говорит Том.

— Сам убирайся!

— И не желаю.

— Я тоже не желаю.

И они стояли, каждый поставил ногу под углом для опоры, напирая друг на друга всей силой. Они презрительно смотрели в глаза. Но ни тот, ни другой не мог одолеть.

Когда уже оба разгорячённые и красные, они начинаются понемногу ослаблять свой натиск, и тогда Том говорит:

— Ты трус и щенок! Я расскажу про тебя моему старшему брату, он мизинцем тебя размажет; так и сделает, если я его попрошу.

— Зачем я должен бояться твоего брата? У меня брат, побольше твоего, он и не такое с твоим братом сделает. Он перебросит его через это забор. (Оба брата были вымышленные).

— Ты лжёшь!

— А ты не лжёшь.

Том прочертил черту по пыли большим пальцем и сказал:

— Не смей переходить её, а то я такую взбучку тебя устрою, что даже встать не сможешь. Каждый получит трёпку, кто перейдёт черту!

Новый мальчишка сразу же переступил и сказал:

— Ты сказал, что устроишь взбучку, ну так давай.

— Лучше не лезь ко мне.

— Но, ты же сказал, что устроишь. Давай же.

— Чёрт возьми, если не ударю за два цента.

Новый мальчишка вынул из кармана две больших монетки и с усмешкой протянул. Том бросил их на землю. В секунду мальчишки стали кататься в пыли, сцепившись как коты. И на минуту даже трепали и таскали друг другу за волосы, одежду; ударяли и царапали носы, покрываясь пылью и славой. Внезапно драка приобрела иной характер: Том сквозь туман сидит на своём противнике и колотит его кулаками.

— Проси пощады! — требует он.

Мальчик только старается выпутаться. Он плакал, но больше от злости.

— Проси пощады! — схватка продолжается.

Вскоре незнакомец пробормотал: “Пощада!”. Том отпустил его и сказал:

— Это послужит тебе уроком. В следующий раз смотри, с кем связываешься.

Новый мальчик стал очищать себя от пыли, всхлипывая, шмыгая носом, иногда оборачиваясь, качая головой и угрожая в следующий раз “расправиться с Томом”. На это Том ответил усмешками и направился гордый домой; только он повернулся спиной к мальчишке, как тот схватил камень, кинул его и ударил Тома между лопатками, а сам умчался, как антилопа. Том преследовал его до самого дома, пока не узнал, где он живёт. Он постоял у ворот некоторое время, приглашая своего врага выйти, но тот лишь строил гримасы через окно и отказывался выходить. Наконец появилась мама врага, которая назвала Тома гадким, злобным, грубым мальчишкой и потребовала, чтобы он убирался. И он ушёл, но он “пообещал себе рассчитаться” с этим мальчишкой.

Он вернулся домой очень поздно, осторожно влез через окно и попал в засаду тётушки. Когда она увидела в каком состоянии его одежда, её решимость превратить его субботу в каторжный день стала твёрдой, как алмаз.

Глава 2

Наступило утро субботы. Летняя природа сияла, была свежая и полна жизни. Песня звучала в каждом сердце; если сердце было молодо, то песня лилась с губ. Радость была на каждом лице, походка превращалась в танец. Акации стояли в цвету и наполняли воздух ароматом. Кардифский холм, возвышающийся над деревней, был покрыт зеленью и находился достаточно далеко, чтобы казаться Усладительным краем, волшебным, мирным и заманчивым.

Том появился на дороге с ведром извести и длинной кистью. Он посмотрел на забор — вся радость улетучилась от него, а поселилась глубокая печаль. Забор в тридцать ярдов ³ длины и девять ширины! Жизнь ему показалась обессмыслена, существование — бременем. Вздыхая, он обмакнул кисть и провёл по самой длинной доске. Повторил тоже самое, ещё раз и остановился. Сравнил несчастную белую полоску с ещё некрашеным забором и уселся под деревом в отчаянии. Из ворот прыгая вприпрыжку, появился Джим с жестяным ведром, он напевал “ Девушки в Буффало”. Носить воду с местной водокачки для Тома всегда была ненавистной работы, но сейчас она представилась ему в ином свете. Он вспомнил, что у водокачки всегда собиралась компашка — белые, мулаты, чернокожие мальчики и девочки всегда дожидаясь своей очереди, отдыхают, обмениваются игрушками, ссорятся, дерутся и балуются. Он также вспомнил, что водокачка находится не более полутораста ярдов. Джим никогда не возвращается с ведром воды не раньше, чем через час, обычно за ним даже приходиться посылать кого-то.

— Слушай, Джим, давай я сбегаю за водой, а ты покрасишь забор — предложил Том.

Джим покачал головой и ответил:

— Не могу, масса⁴ Том. Старая миссис сказала, чтобы я сходил за водой и ни с кем не заговаривал по дороге. Она сказала, если масса Том попросит помочь ему с покраской, то не слушать его, а идти своей дорогой. Она сама посмотрит, как он будет красить.

— Да, забудь ты, что она тебе сказала, Джим! Она всегда так говорит. Отдай мне ведро, я мигом сбегаю, она и не узнает.

— Ой, я не могу, масса Том. Старая миссис сказала, что голову мне оторвёт. Правда, правда оторвёт.

— Она? Да, она даже пальцем никого не тронет — разве только, что стукнет по голове своим напёрстком. Но кого это может напугать, мне хочется узнать. Она много говорит, но от слов ведь не больно; если только она не плачет в этот момент. Джим, я подарю тебе шарик. Белый шарик!

Джим начал колебаться.

— Белый шарик, Джим! Это же отличный шарик⁵.

— Ещё бы, это отличная вещица! Я знаю, но масса Том, старая миссис будет вне себя, я боюсь…

— К тому же, я покажу тебе свой волдырь на ноге.

Джим был человеком, и искушение привлекало его. Он поставил ведро, взял белый шарик, и с большим интересом смотрел, как Том развязывает бинт, но уже через минуту он уже летел по улице с ведром в руке и болью в затылке, Том усердно красил забор, а тётушка Полли уходила с места действия с туфлёй и торжеством в глазах.

Но энергии у Тома надолго не хватило. Он вспомнил, как весело он хотел провести этот день, и на сердце становилось тяжелее. В скором времени другие мальчишки, свободные от работы, будут развлекаться на улице и смеяться над ним, что у него полно работы. Лишь только эта горькая мысль жгла его, как огонь. Он вытащил из карманов свои драгоценности и стал рассматривать их: обломки игрушек, шарики и всякий мусор. Достаточно, чтобы обменяться работой, но не хватит, чтобы купить полчаса свободы. Он спрятал своё скудное имущество и отказался от идеи подкупкой игрушками. В эту мрачную и безнадёжную минуту его осенило! Да, великая, поразительная мысль!

Он взял свою кисть и спокойно принялся за работу. Как раз вдали появился Бен Роджерс, тот самый мальчишка, чьи насмешки были самые ужасными. Походка у Бена была приплясывающая и подпрыгивающая — доказательство того, что на сердце у него легко и ожидания от дня высоки. Он ел яблоко и время от времени издавал длинный мелодичный свист, за которым следовали на очень низких нотах звуки: “дин-дон-дон, дин-дон-дон”, так он изображал пароход. Подходя ближе, он замедлил шаг, пошёл по середине улицы и сильно накренился на правый борт, чтобы осторожно повернуться с надлежащей важностью и солидностью, поскольку он представлял собой “Большую Миссури” и считал, что он на десять футов в воде. Он был всё вместе — пароход, капитан и звонок машиниста; он представлял, что стоит на собственном мостике и отдаёт приказания и сам же выполняет их.

— Стоп, машина, сэр! Динь-дилинг-динь!