Влада Медведникова – Дети войны (страница 37)

Я отодвинула занавеску, встала на пороге. Когда Мельтиар уходил, небо было чистым, а сейчас набежали облака, высокие, рваные, похожие на дымку. Лагерь казался притихшим, лишь изредка в шорох ветра и звон бубенцов вплетались далекие голоса, шаги, конское ржание. Должно быть, почти все воины сейчас далеко, сражаются за рубеж на истоптанной равнине или в предгорьях. Что за странная война у них? Битвы в условленных местах, в урочное время, как игра.

Мельтиар еще не появился, но я слышала его шаги, — здесь, на чужой земле, они были такими же как дома, и такими же, как на шатающейся палубе корабля. Когда я научилась так хорошо различать их?

Потом показался он сам. Следом шел старый переводчик, а затем из ближайшей палатки вынырнул и второй.

— Собирайся, — сказал Мельтиар, подойдя. — Задача выполнена, нам пора.

Я видел флейту.

Его мысль мчалась в потоке чувств, тоска и радость сплетались нераздельно. Я зажмурилась на миг — мне показалось, что слышу другую флейту. Ту, чей голос был знаком мне, ту, что призывала нас на войну.

И заключил военный союз.

Я хотела спросить, но вопрос был слишком страшным, а мысли теснились суматошно, не давали сосредоточится. Мы добрались до другого мира, заключили союз с другим народом, узнали, что флейта существует — но не заберем ее? Чувства, пылавшие в прикосновении Мельтиара, ясно говорили мне: нет, не заберем, не обманем доверие этих людей.

«Тебя не будут судить за это?» — вот, что я хотела спросить. Но лишь кивнула, вернулась в шатер за оружием и вышла, готовая отправиться в путь.

Переводчики проводили нас до последней палатки. «До моря неблизкий путь, — сказал тот, что был старше. — Если задержитесь у нас до заката, то доедете с почестями, на колесницах». «Не нужно, — ответил Мельтиар. — Мы привыкли к дальней дороге».

Теперь лагерь остался позади, и я пыталась почувствовать, где же кончается пространство, окруженное незримой стеной, где исчезает магическая защита. Я думала, что увижу колесницы, стоящие ровным кругом — но их не было, лишь часовые с высокими пиками и лентами на шлемах. А дальше — равнина, истоптанная, пыльная, пустая.

Я смотрела под ноги, на помятые травинки, упрямо тянущиеся к солнцу. Прислушивалась к чувствам и звукам, но поняла, что мы миновали барьер, лишь когда Мельтиар до боли стиснул мои пальцы и сбился с шага.

— Ты теперь видишь их? — спросила я, подняв взгляд.

Мельтиар кивнул. Волосы упали ему на лицо, ветер теребил их, осыпал пылью.

— Не всех, — ответил Мельтиар. Он снова шел ровно, смотрел вперед, но и голос и прикосновение говорили — случилось что-то ужасное, непоправимое. — И они не здесь.

— Где они? — Я едва услышала свои слова — шепот, уносимый ветром.

Я знала, что не должна бояться, должна быть бесстрашной, Мельтиар выбрал меня за это, — но мысли клубились, как облака в шквал, не давали успокоиться. Что если люди, с которыми мы заключили союз, заманили Мельтиара в лагерь, чтобы подстеречь и уничтожить наш отряд? Но почему тогда отпустили нас? Или это ловушка и надо ждать удара? Или…

— Они далеко, — сказал Мельтиар. — Дома.

— Дома? — переспросила я, не понимая.

— Да. — Мельтиар кивнул и указал в сторону невидимого отсюда моря. — В городе.

Я мотнула головой, пытаясь сосредоточиться, понять, как такое может быть. В городе. В безопасности. Но не все. Мельтиар видит не всех. Может быть, и невидимые в безопасности, где-нибудь рядом, под защитным барьером?

Но даже если бы остальные отплыли без нас — а они бы так не сделали — за один день невозможно преодолеть море. Как они вернулись?

Будь готова сражаться. Мысль Мельтиара была приказом — словно мы снова оказались на войне и вокруг кипело сражение. Мне стало легче. Но не подавай виду.

— Когда лагерь скроется из виду, — сказал он вслух. — Я перенесу нас к морю.

Темнота опалила меня, затмила свет и звуки, лишила дыхания на миг, — и тут же схлынула. Осталось лишь ее эхо: острое покалывание на коже, горечь на губах, неуловимый вкус боли. Все то, о чем Мельтиар молчал, пока мы шли по пустынной равнине, под шелест ветра и крики незнакомых птиц.

Если он чувствует каждого предвестника, знает, когда гаснет каждая звезда, — то что же было с ним на войне? Как он выдержал столько смертей?

Мельтиар мотнул головой, словно отбрасывая мои невысказанные слова, и пошел вперед, увлекая меня за собой. Соленый ветер бил в лицо, небо застилали облака, низкие, текучие, — солнце осталось позади, над вытоптанной равниной. Темная рябь бежала к горизонту, — беспокойное море, такое далекое, будто я смотрела на него с высоты, как птица.

Лишь когда Мельтиар остановился, я поняла, куда перенесла нас темнота.

Земля обрывалась у наших ног, уходила вниз обрывами желтых и серых скал. Ни деревца, ни травинки на уступах, лишь ветер и соль, а внизу — темное море, бескрайняя бездна, древний враг.

Мне показалось — скалы стали шаткими, вот-вот уйдут из-под ног, земля предаст меня и небо опрокинется. Борясь с наваждением, я стиснула зубы и поспешно отвела взгляд.

И увидела бухту, где был наш лагерь.

Пещеры не были видны отсюда, лишь отмель и знакомые острые скалы, за которыми мы прятали лодки, — так странно было смотреть на них с высоты. Ни отблеска огня, ни дыма, ни движения, — все тихо.

Мельтиар сжал мою ладонь. Его ярость и раскаяние обожгли меня, как темнота, и я поняла, на что он смотрит.

Рифы вздымались из прибоя словно обглоданные кости, а среди них чернели обломки. Даже отсюда я различала крутой изгиб борта, мачту, похожую на сбитое грозой дерево, черную ткань парусов, зацепившуюся за камни, качающуюся на волнах.

Наш корабль, пересекший бездну, вышедший невредимым из шторма, — стал добычей моря.

Но где те, кто оставался на палубе?

Я обернулась к Мельтиару, но он не встретился со мной взглядом. Стоял неподвижно, смотрел вниз, и чувства, горящие в его ладони, были страшными, как бесконечное падение.

41

Неверное решение.

Я ошибся. Моя вина.

Черные обломки среди пенящихся гребней, след силы войны — моей силы — почти исчезнувший, погребенный под волнами. И голос чужой магии, далекий, но различимый.

Моя вина.

Я должен спуститься вниз, должен узнать, кто убил мой корабль.

Хочу сделать шаг, призвать темноту, но она бьется в моей груди, как в клетке. Хочет повиноваться мне, хочет меня защитить — но не может. Воспоминания встают передо мной, заслоняют небо.

Я пытаюсь сопротивляться — сейчас не время, не время! — но прошлое сияет, ослепляет, давит меня со всех сторон. Говорит: «Ты хотел все помнить. Помни!»

И я помню.

Я помню себя — но едва себя узнаю. Я сокрушен, моя душа кровоточит, она разрезана смертью Амиры, уходом Рэгиля, предательством Лаэнара, прощанием с Арцей. Губы еще помнят ее поцелуй и горечь слез, — но Арца далеко, внизу, и я не смог ответить, вернусь ли к ней.

Мои мысли падают сквозь разрывы души, сознание искажено и бессвязно — но я не понимаю этого. Я знаю только одно: моя вина огромна, и мое время кончилось, моя жизнь кончается вместе с ним. И это справедливо.

«Но ты победил!» Чей-то голос внутри меня — должно быть мой собственный голос из детства. «Ты родился и жил для победы!»

Этот голос придает мне сил, и я делаю шаг, покидаю ослепительный свет источника.

Мои старшие звезды ждут меня. Стоят полукругом в сумрачной пещере, отблески звездного сияния текут по волосам и лицам. Цэри, Сэртэнэ, Ильминар, Эйяна и Эрэт ждут меня. Я иду к ним, и каждый шаг дается с трудом — так тяжела моя вина.

Из-за меня — их предвестника — предательство проникло в самое сердце города. Из-за меня отчаяние накрыло самых лучших. Из-за меня все в смятении.

Останавливаюсь, смотрю на старших звезд. Но почти не вижу лиц — все расплывается, остаются лишь блики и преломление света. Но даже так — они прекрасны. Я не хочу умереть без памяти о них.

Я говорю:

— В том, что случилось — виноват я.

Мгновение тишины, а затем я слышу голос Сэртэнэ:

— Тогда мы будем судить тебя.

Я чувствую сияние источника за спиной, ощущаю тихие прикосновения пещерного ветра. Слушаю тишину — никто не произносит ни слова, но до меня доносится движение беззвучной речи. Сэртэнэ, Эрэт, Ильминар, Эйяна и Цэри молча обсуждают, что делать со мной. Я пытаюсь заглянуть им в глаза, но вижу лишь свет, лишь мерцание звезд.

Я жду. Сердце бьется, тяжело и ровно, и от каждого удара душа трескается и крошится все сильнее, осыпается черным песком. Сколько еще ударов сердца она выдержит? Я не могу больше ждать, я говорю:

— Убейте меня здесь, пока я все помню. Прошу вас. Пусть я умру, помня все.

Я заслужил смерть, я знаю это. Но заслужил и память — награду за победу.

Тишина становится абсолютной, словно смолк весь город, весь мир. Тишина заливает меня, каждую частицу кожи, каждый тлеющий уголок души.

Но безмолвие разрушается, я слышу голос. Единый голос пятерых старших звезд, сплетенный неразрывно, и не разобрать, где чья речь.

Мы прощаем тебя.

Так они говорят, но я не понимаю.