Влада Медведникова – Дети войны (страница 18)

Он стоял, положив руку на борт — должно быть только что поднялся, — и смотрел на море. Ветер и волны заглушали голос, но приказ, прорезавший мысли, был горячим, как ружье после сотни выстрелов.

Идите ко мне.

Младшие звезды подошли, столпились возле Мельтиара, — я не заметила, как оказалась среди них. И все четверо крылатых воинов теперь тоже стояли на палубе, держались за руки и казались младше. Предвестники Эртаара замерли поодаль, — Мельтиар обернулся, указал на одного из них, спросил:

— Как тебя зовут?

— Шерири, — ответил тот.

— Шерири. — Мельтиар произнес имя медленно, словно пробуя каждый звук. — Повтори всем то, что объяснял мне.

Борт наклонился, качнулся обратно, мой судорожный вздох утонул в шуме ветра. Мне показалось, — корабль кренится, потому что столько людей собрались в одном месте. Не удержится, перевернется, а берег далеко, под нами темная глубина…

Но Мельтиар по-прежнему стоял уверенно, лишь ветер раздувал рукава его рубашки, швырял и путал пряди волос. Под требовательным взглядом Мельтиара Шерири шагнул вперед, золотистые крылья вздрогнули, раскрылись на миг и вновь исчезли в складках одежды.

— Мы пропитали корабль магией, — сказал Шерири. Взглянул на Мельтиара, на всех нас, сделал глубокий вдох и продолжил: — Но он наполнен магией не так, как машины. Он как неподходящий, хрупкий сосуд и любое неосторожное движение может его повредить. Поэтому никто, ни один из вас, — он замолк, вновь обвел всех взглядом, — не должен использовать магию на корабле. Только ту, что всегда с вами — в крыльях, в оружии, ее можно. Но больше ничего нельзя, даже самую простую целебную силу.

— И темноту, — сказал Мельтиар.

Шерири отвел взгляд, но повторил, отчетливо и твердо:

— И темноту. Особенно темноту. Разве что корабль уже не сможет плыть и другого выхода не будет.

— Настолько хрупкий, — проговорил стрелок, стоявший рядом со мной. — Как он выдержит море?

Эти слова прозвучали совсем тихо, но Мельтиар их услышал.

— Не бойтесь, — велел он. — Моей темноты хватит на всех вас. Если корабль не выдержит, я верну вас домой.

Я знала — сейчас я испугаюсь по-настоящему, сейчас представлю, как корабль рассыпается словно скорлупа, в бескрайнем море, где нет опоры, лишь волны и небо, и где темнота станет единственной надеждой.

Но вместо страха пришла гордость, она была глубже моря, я не могла сопротивляться. Мельтиар выбрал каждого из нас, берет нас с собой в самый опасный путь, мы будем с ним там, где никто не бывал.

Кто-то сжал мою руку, кто-то коснулся плеча, и я поняла — это наше общее чувство.

На столе, в шатре у Кори все еще стояли свечи. В блестящих плошках, оплавившиеся, в натеках воска. Огонь не горел, — солнце пока не опустилось и проникало сквозь полотняные стены, светлой рекой текло под откинутым пологом.

Кори отыскал меня в лагере — я только что вернулась и с трудом верила, что иду по твердой земле — и привел к себе. И сейчас он сидел рядом, сжимал мою ладонь, а другой рукой поворачивал широкий подсвечник — в одну сторону, потом в другую. Едва ли он сам замечал, что делает, — такими невесомыми и легкими были движения, как в полусне или за гранью усталости. В его прикосновении сквозило лишь эхо грусти и боли, но улыбка была отрешенной, далекой и речь не взрывалась ярким потоком слов. Я пыталась спросить, что с ним, — но прежде, чем успевала произнести хоть что-то, Кори начинал говорить сам, как будто чувствовал мою мысль и хотел остановить ее.

Случалось ли такое, когда мы были одной командой?

Вчера, после тренировки, я отыскала Кори и Коула, и Кори пообещал, что восстановит нашу связь. «Будет по-другому, — сказал он. — Но мы будем связаны, сможем найти друг друга, сможем встретиться во сне, даже когда будем далеко».

Даже когда я буду в море.

— Ты должна знать, — сказал Кори. Мне почудилось, что сквозь прикосновение я ощущаю, как движется тревожная, горячая тень, лихорадочный отзвук. — Решили, что Мельтиар должен все вспомнить и мне поручено это сделать. Я все сделаю, скоро, мне только нужно понять, как рассказать ему об этом.

— Он будет счастлив! — Я ответила прежде, чем успела подумать, прежде, чем меня захлестнули беспокойство и радость. До того, как осознала, пронзительнее, чем раньше, как страшно то, что с ним сделали. — Он так мучается от того, что не помнит…

Кори крепче сжал мою ладонь, и мне стало тепло, тревога отступила вглубь души — как тени перед солнечным светом. Пусть мы не одна команда, но мы все равно всегда будем связаны, и Кори всегда мне поможет.

— Я все сделаю, — сказал Кори. Склонил голову, яркие пряди волос упали на лицо. — У меня есть песня, чтобы он вспомнил, но я не знал, что нужно будет петь ее сейчас, я должен понять…

Я не могла поймать его взгляд сквозь солнечную завесу волос, но его чувства, окрасились смятением и оглушали. Это длилось лишь миг, а потом Кори сказал:

— Но я все сделаю. С ним все будет хорошо.

Я знала, что так и будет, но слова покинули меня, я смогла лишь кивнуть.

Мельтиар все вспомнит, совсем скоро.

Вспомнит часы, дни и годы, отнятые у него. Вспомнит своих старших звезд. Вспомнит, за что его судили.

Мне так хотелось сказать ему об этом — беззвучно и вслух — но я обещала молчать. Я зажмурилась, скрыла в глубине сердца рвущуюся к Мельтиару мысль. Я удержу ее там, Кори сам расскажет ему обо всем.

Совсем скоро.

19

Всего несколько дней я здесь, в лагере преображения, но побывал во многих шатрах. Все они похожи: цветные стены, опоры, перегородка, шум воды за ней. Но каждое жилище — особенное, как особенными были все комнаты в городе. Следы обитателей, отголоски мыслей, случайные и важные вещи, — видны сразу.

В этом шатре я впервые.

Здесь витает привкус магии — сияющей, такой знакомой мне, — но имя ее ускользает. Электричество не горит, и оттого воздух кажется мне пронизанным печалью. Тени дрожат у стен, им вторит ветер. Огоньки свечей трепещут, отблески скользят по столу.

«Нам нужно поговорить», — сказал Кори, но не стал говорить снаружи и не пришел ко мне. Позвал Каэрэта и привел нас в свой шатер. Теперь мы сидим вокруг стола, на полу, — покрывало расстелено как ковер, теплый ворс не дает холоду подняться от земли, коснуться нас.

Кори сидит напротив, но далеко, — не дотронешься, протянув руку. Перед ним стаканы, на причудливых гранях играет огонь. Кори наполняет их, один за другим, — сперва прозрачной жидкостью из высокой бутылки, потом — соком ягод из кувшина. И движения, и взгляд — так внимательны, словно не вино он наливает, а смешивает опасные вещества.

Бета говорила, он раньше работал в лаборатории.

Что теперь с нашей лабораторией, остался ли там кто-нибудь? Я тянусь незримым путем к тем, чьи имена помню, — и вижу лишь звездный след, таящий в пустоте. Должно быть, они носят теперь разноцветную одежду, трудятся над тем, чего требует преображение.

Я не хочу думать об этом.

Каэрэт сидит рядом со мной. Я смотрю на него, и он ловит мой взгляд, не опускает глаз. Он серьезен, спокоен, — и я рад, что он здесь. Он позвал меня, когда я блуждал, ни о чем не зная. Тишина, звенящая в комнате, предупреждает, — разговор будет тяжелым. Я рад, что рядом кто-то, кто беспокоился обо мне.

— О чем ты хотел поговорить? — спрашиваю я.

Кори вскидывает голову, — я успеваю уловить отблески огня в его глазах, — и протягивает мне полный стакан.

— Да, — говорит он. — Но сначала нужно выпить.

Вино обжигает, у него жгучий вкус и странный, незнакомый запах — топлива и ягод одновременно. Мне удается сдержаться, не закашляться, не поперхнуться. Я делаю еще один глоток.

— Дело в том… — говорит Кори. Он не смотрит на меня, теребит рыжую прядь. — …Что ты не все помнишь.

Я отвечаю сразу, не задумываясь:

— Я все помню.

Помню все, что сделал, все, что должен сделать. Помню все свои ошибки. Эта память звенит во мне и рвется наружу, — я пытаюсь заглушить ее, запиваю обжигающим вином.

— Нет, не помнишь! — Кори встречается со мной взглядом на миг, его глаза также настойчивы, как голос. Но он далеко, и чувства неясны.

Каэрэт переводит взгляд с меня на Кори, беспокойство витает в воздухе обрывками тумана.

Я киваю. Кори прав, я не знаю, в чем моя вина. Я слышал приговор и прощение, но за что меня судили и простили?

Сколько раз я спрашивал себя об этом?

Я говорю:

— Да, я не помню суд.

— Не только, — отвечает Кори и вновь опускает взгляд. — Ты не помнишь тайный этаж.

Он начинает рассказывать, — фразы взлетают, вспыхивают и гаснут. То, о чем он говорит, нереально, как игра теней и света, но я должен поверить.

С раннего детства я поднимался в чертоги тайны, но никогда не выходил из струящегося потока света, сияния источника. Стоял там, охваченный восторгом, пронизанный звездным светом, и слушал бесплотные голоса. Пять голосов, звучащих как один, направляющих меня всю жизнь. Я никогда не видел своих старших звезд.

Но Кори предвестник одной из них, и Кори говорит: это не так. Он говорит, что каждый раз я выходил из потока источника, встречался со старшими лицом к лицу. Но, покидая чертоги тайны, забывал их, возвращался — и вспоминал. И так снова и снова, множество раз.

Я смотрю, как трепещут огоньки свечей, преломляются в хрустальных гранях стаканов, бликами бегут по волосам Кори, по сигнальным браслетам Каэрэта. Смотрю и пытаюсь понять, что это значит — не помнить часть жизни, такую важную часть. Разве может человек забыть тех, с кем связана его душа? Разве могут остаться от них лишь голоса и свет?