Влада Медведникова – Дети войны (страница 13)

— Причем здесь флейта? — спрашиваю я.

Аянар пожимает плечами — почти беспомощный жест. Он мало что знает, он в смятении.

— Потому что я играю на флейте? — Я снова слышу в своем голосе смех и злость, хочу оставаться спокойным, но не могу. — Чтобы было к чему стремиться? Привезти новую флейту из-за моря?

Моя флейта, звук которой знал каждый мой предвестник, исчезла в первой битве. Я отдал ее глашатаю войны, и в самом сердце Атанга, в королевском дворце, флейта запела. Песня призыва коснулась каждого воина, воспламенила души, и началась битва.

Флейта пропала в грохоте и пламени сражения, я так и не нашел ее потом.

Может быть, это задание — лишь милость для меня? Мое время прошло, я осужден, но мне вверяют новых личных предвестников и поручают сделать то, чего никто не делал прежде, — пересечь море, принести осколок другого мира. Принести новую флейту. Вдохнуть в нее свою жизнь и силу, играть на ней, заглушив голос бури.

Может ли быть такое, что задание — лишь утешение после приговора?

Нет, этого не может быть.

Словно повторяя мою мысль, Аянар говорит:

— Нет, мне кажется флейта действительно важна. Но трудно понять — это же пророчество.

— Я спрошу у Эркинара, — отвечаю я. Он глава прорицателей, он должен знать, но захочет ли ответить?

Аянар кивает и начинает перечислять то, что мне нужно знать. Он рассказывает о корабле, захваченном во время войны, пропитанном теперь нашей магией и ждущем меня. Я отвечаю, думаю, кого взять с собой, как подготовить людей, как все успеть. Всего две недели до отплытия. Я слишком долго блуждал в лесу.

Мы говорим, кувшин пустеет, лишь на дне остаются багровые капли. Я прощаюсь с Аянаром, выхожу из шатра.

Снаружи темно. В небе движется темная пелена, звезды мерцают в разрывах туч. А сквозь полотняные стены шатров сияет электрический свет, и то здесь, то там рвется ввысь, бьется на ветру живое пламя костров.

В моем шатре пусто. Я касаюсь хрустального шара, свет течет, дробится на черной поверхности стола. Дверная занавесь развевается, опоры чуть приметно кренятся и стонут.

Беты нет рядом, я один.

Я чувствую ее свет — она сияет совсем недалеко, где-то в лагере. Такой теплый свет, я хочу прикоснуться к ней, хочу позвать. Но она со своей командой сейчас, с теми, по кому так тосковала.

Она придет, нужно лишь подождать.

С этой мыслью я падаю на кровать, и сон смыкается надо мной.

14

— Я должен вам кое-что рассказать, — проговорил Кори.

Всего минуту назад разговор был почти беззаботным, а теперь голос Кори стал серьезным и тихим. На миг мне вновь показалось, что это сон. Стонущий снаружи ветер, колышущиеся стены, дрожащие огоньки свечей и наша команда снова вместе, — сон.

Я зажмурилась, а когда открыла глаза, вздохнула с облегчением, — все вокруг меня было настоящим, реальным и прочным.

Мы сидели так, как привыкли с детства: рука Кори в руке Коула, мои пальцы между их ладоней. Раньше мне казалось, — в этом прикосновении, где каждый может ощутить чувства другого, бьется сердце нашей команды. Я и сейчас ощущала струящийся поток радости-грусти, но что-то исчезло. Как солнце, которое скрыли тучи — оно не погасло, но стало невидимым.

Мы больше не одна команда, — наверное, дело в этом.

В шатре у Кори горел не белый свет, а живой огонь, высокие свечи. Мое ружье лежало на полу, ловило их отблески. «Я вижу, твой друг все еще с тобой», — сказал Коул, когда мы только пришли и сели возле низкого стола. Коул знал, как я люблю свое оружие.

Сам Коул был безоружен. Его одежда сменила цвет, из черной стала пятнистой и яркой. Он был теперь предвестником Аянара, но я никак не могла в это поверить. В своей разноцветной рубашке Коул казался осунувшимся и бледным. Он то и дело вскидывал свободную руку, отводил волосы со лба — черные, по-прежнему короткие, как и в Эджале.

Зачем Коула забрали к Аянару? Разве в секторе преображения нужны люди, всю жизнь занимавшиеся оружием? «Я работаю, — сказал Коул. — Мы делаем магическую линию вдоль побережья». Я слушала, как он рассказывал про свою новую команду — большую и разрозненную, собранную из осколков других команд — про то, как они пытались сблизится и подружиться, но пока ничего не вышло, получается только работать.

Я слушала и чувствовала, что замерзаю изнутри, заледенелые слезы царапают душу. Почему нас разлучили? Команда должна оставаться единой всю жизнь. Мне было больно, я хотела помочь Коулу и не могла сейчас отделить своих чувств от чувств Кори.

Порыв ветра качнул опоры шатра, они заскрипели, протяжно. Пламя затрещало, забилось, рассыпая искры.

— Вы многого про меня не знаете, — сказал Кори. — Я многое скрывал всю жизнь.

Чувства Коула вспыхнули, отражая мои — мы знаем Кори так давно, что он мог скрывать от нас? Но в белом сне почти также горел огонь свечей и метались тени, и Кори говорил о том, чего я не могла представить.

— У меня особый дар. — Кори крепче стиснул наши руки. В голосе сквозило отчаяние, каждое слово было как шаг в пустоту. — Я умею отдавать свет, это была моя тайная работа.

Он говорил, и словно отголоском неслась его речь из сна. Я слушала и пыталась понять, ничего не упустить на этот раз. Слова рассыпались искрами, складывались в картину, она становилась все ясней.

Мы — звезды, каждый из нашего народа сияет, сила магии и жизни горит в каждой душе. Мельтиар говорил мне об этом и видел свет своих предвестников, видел связи, пронизывающие команды. Видел, что нашу команду разделили, остался лишь след звездного ветра.

— Армия — как звездная сеть, — сказал Кори. — Мельтиар всегда в центре этой сети, через него проходит свет. Но источник света дальше, выше.

Дальше и выше — мы, младшие звезды, не могли туда подняться. Лестницы не вели туда, и даже крылатые воины не могли долететь. Колодцы в городе поднимались к самым вершинам гор, — но ни один колодец не вел в то запретное место.

В самых широких шахтах струилось сияние — прозрачные мерцающие потоки, устремленные вверх. Крылатые воины рассказывали, что эти колодцы никуда не ведут — свет уходит в каменные своды. Но Мельтиар сказал: «Эти потоки есть и там. Они как свет всех звезд. Я поднимался туда, но никогда не выходил из сияющего потока. Я не видел, что там, в чертогах тайны».

Мы называли это место проще — тайный этаж. Все знали, что там живут высшие звезды, но никто их не видел, никто не знал, что происходит наверху.

— Там источник нашей силы, — сказал Кори. — Он дает нам магию, дает свет. Я умею… хранить этот свет, делиться им. Это моя работа. Я делал это в Эджале.

Мне вдруг показалось, что он делает это сейчас, и каждое мгновение, всегда. Я почти ощутила поток, текущий сквозь его ладонь, — прозрачный, как мерцание в колодцах города, живительный, как воды реки, возле которой мы с Мельтиаром были этим утром.

— Вы не сердитесь? — спросил Кори. Его голос стал надломленным и обреченным.

— Нет! — Мы с Коулом сказали это хором, изумление на миг заслонило все чувства.

Кори мотнул головой и объяснил:

— Здесь, в лагере, есть люди, которые на меня сердятся. Говорят, что я притворялся младшей звездой, чтобы не рисковать, и из-за меня…

— Ты про команду Лаэты? — спросил Коул. — Они и со мной ругались.

Я взглянула на него, но Коул смотрел вниз, на отблески огня, пляшущие по краю стакана.

Мне было страшно спрашивать, о чем они говорят, — взгляд у Коула сейчас был темным, а чувства — тяжелыми и далекими. Он любил Лаэту и потерял ее на войне.

Я с Лаэтой была едва знакома, — видела их с Коулом вместе в городе иногда, и иногда на тренировках. Светлые волосы, черные крылья, походка человека, знающего себе цену. Коул мало виделся с ней, ему нельзя было часто уезжать из Эджаля, это вызвало бы подозрения. Но Кори регулярно бывал в городе, привозил письма от Лаэты.

На четвертый день войны мы узнали, что она погибла. Эджаль был уже очищен — («Идеально очищен», — сказал Мельтиар) — и нас перебросили на побережье. Там нам сообщили о потерях при штурме столицы. В команде Лаэты было четверо воинов, остальные трое остались живы.

— И Киэнара они ругали! — сказал Кори. — Он вел их фланг, виноват перед ними теперь. Интересно, виноват ли Мельтиар.

Мы засмеялись, втроем, — и на миг все стало как прежде. Я все еще слышала отзвуки смеха в своем голосе, когда спросила:

— А тебе сказали, почему не искали Мельтиара?

Я почти пожалела об этих словах, — Кори замер, а потом мотнул головой, волосы качнулись, едва не задев огоньки свечей.

— Это сложно, — проговорил он, и затем наступила тишина, недолгая, но тоскливая. Порывы ветра вплетались в нее, шатер стонал. Я спросила о чем-то запретном. Кори вздохнул и сказал, очень тихо: — Понимаешь, он не все помнит.

Я кивнула:

— Про суд.

Не помнит даже, за что его судили, и так страдает от этого.

— Не только, — ответил Кори. Он словно оказался на дороге, с которой нельзя свернуть, и говорил решительно. Мне снова почудилось: с его пальцев стекает невидимый свет, вливается в мою ладонь и в ладонь Коула, входит в кровь, стремится к сердцу. — Он бывал на тайном этаже много раз, видел высших звезд, знает их, знает того, чей я предвестник. Но каждый раз, уходя оттуда — он забывает их, забывает все, что там видел, помнит только то, что они ему велели делать. А когда снова поднимается на тайный этаж — то вспоминает. Так они сделали. Чтобы он не помнил их.