Влада Багрянцева – Мурена (страница 9)

Где вьется папоротник синий,

Где оседает на ресницах иней,

Где сосны с горами наравне.

Ходит, сминая лунные тропы

Растеряв подковы из золота.

Там, где ходят степенно у омута

Зеленоглазых бесовок стопы.

Позови ее ночью желтой,

Услышит твой голос сквозь время.

Найдет того, кто схватив за стремя,

Расчешет гриву ладонью тёплой.

Напой ей на ухо, потерянный всадник,

О стране, где куется вечное лето.

И будет морозное сердце согрето,

И приют свой отыщет странник.

Нет покоя в мире под Лунами,

Рвутся души в беззвездное небо.

Рука — в руку, сердце — к сердцу бы,

Пока не стали все мы безумными.

Ходит лошадь в высокой траве,

Ждет родного знакомого зова.

В мире двухлунном одному быть — не ново,

Там, где горы с соснами наравне.

Это была единственная песня про лошадей, которую Мурена помнил. Ее пела мать, сидя у очага и ожидая, когда вернется с вечерней службы у капища отец. Детство он помнил смутно, цветными лоскутами, голоса братьев звенели у него в памяти отчетливо, а вот черты их он разобрать не мог, бесформенные фигуры, и только. Была еще, кажется, старшая сестра, но ее продали проходящему мимо обозу с торговцами. Детей в семье народилось много, и все, слава богам, парни, кроме этой старшей, которая еще и страшненькая — кто ее замуж возьмет? Девочек и так в Некроземлях не жаловали, сила передавалась только по мужской линии — так считали по крайней мере, потому от нее избавились, как только представился случай.

Давно это было. Задолго до того, как он оказался в более цивилизованных землях. Лошадь под его руками довольно пофыркивала, толкалась лбом в лицо, стоило задуматься, и внимательно, совсем не по-лошадиному, вслушивалась в мелодию. Приближающегося к стойлу герцога она услышала вместе с Муреной, шевельнув ухом.

— Как могли вы бросить леди Весту! — заметил шут, рассматривая в свете горящей лампы непривычно задумчивое лицо Лойда. — Она, бедняжка, все слезки выплакала, тоскуя по вашим причиндалам.

— Мы одни? — спросил тот негромко, и он дернул бровью:

— Не считая дюжины лошадей. Но они никому ничего не расскажут, я прослежу.

Лойд подошел ближе, и Мурена заметил, что он мнется, собираясь и не решаясь что-то сказать. На герцога это было не похоже. Он вообще не был похож на себя с тех пор, как свалился в чаще и провалялся без сознания немалое время. Может, лесные духи вселились в него?

— Я насчет моего предложения, — сказал Лойд, следя за движениями щетки по гриве. — Что ты решил? Поможешь мне?

— Вы про авантюру со свадьбой? — отозвался шут, отложив щетку и принявшись ловко заплетать из нескольких прядей покорной лошади косу. — Хм, я весь в сомнениях — лечь головой на плаху, если узнает Его Величество, или ждать ножа в спину, если откажу вам.

— Я на такое никогда не пойду, — нахмурился герцог — похоже, всерьез оскорбился. — Так мне ждать помощи?

— Если вы, мой светлый принц, прельстите меня вашими угодьями на юге, теми, с виноградником и почти достроенным особняком, то я, возможно подумаю.

— Хорошо. Завтра приглашу нотариуса и напишу дарственную.

— Кого? — моргнул Мурена. — Нота… что? Поверенного, хотели вы сказать? И неужто в самом деле щедрот своих отсыпете?

— Я сказал — я сделаю. И никто об этом не узнает. А еще мне нужно, чтобы ты пояснил, как общаться с Королем, — Лойд вздохнул совсем уж мученически. — Если он приедет. Но я надеюсь, что мне удастся как-то потянуть со свадьбой. С твоей помощью.

Мурена скрепил косу выдернутой из рукава лентой, похлопал лошадь по шее и переключил все свое внимание на герцога. Тот, почувствовав на себе его пристальный взгляд, смутился — и Мурене нравилось, как он смущался теперь всякий раз при этом.

— Заключим с вами сделку — я помогаю вам, вы — мне. А скрепим ее поцелуем любви.

Лойд принял вид такой затравленный, что он чуть было не расхохотался — вылитый юнец в женской купальне. И сладко и жаждется, и боязно и стыдно.

— Что ж вы оробели? — спросил Мурена лукаво, опуская руки, укладывая их на недоступный прежде зад Лойда и прижимаясь к нему, бедра к бедрам. — Давайте, решайтесь. Я ведь не свою девственность вам предлагаю, этот товар давно вышел из годности.

Лойд некоторое время смотрел на его губы, часто дыша, словно прикидывая, с какой стороны к нему подступиться, а потом коснулся их не так, как он представлял — как-то интимно. Целовали шута редко, только в порыве страсти, и то, те моменты больше напоминали попытку поглотить его живьем. А герцог его целовал — мягко, насколько это мог делать мужчина, не торопясь, опасаясь спугнуть повисшую над ними тишину, и когда оторвался, то в глазах у него было что-то такое, что заставило Мурену потянуться к нему снова. Только проснулось то, другое, и Лойд оказался лежащим на сене так же быстро, как успел бы сделать вдох.

— Как предпочитаешь? — спросил Мурена, усевшись на нем и ощущая задницей его крепкий стояк. — Сверху? Снизу? Или и то, и другое, по очереди?

— Что? — прохрипел Лойд. — Да ты о чем? Мы и не знакомы толком!

— Не знакомы? — наклонился к самому его лицу Мурена. — А не ты меня тогда хлестал так же, на конюшне? У тебя тогда тоже стояло. Или тебя только такое заводит?

— Никого я не хлестал! — полупридушенно возмутился тот. — Не могу я так… просто так! Я же тебе и не нравлюсь даже!

Мурена, схватив его за лацканы, замер, пытаясь осознать смысл произнесенного, а Лойд, воспользовавшись его замешательством, опрокинул его на спину, навалился и вновь прижался к губам, в этот раз жадно и грубо. Затем вскочил и понесся к выходу так, будто в темноте конюшни его могли сожрать. Потрогав ссадинку на губе, Мурена усмехнулся, разводя ноги и поправляя в штанах ноющий член:

— Значит, все же, сверху.

Хуже, чем теперь, Леон себя никогда не ощущал. Даже когда его динамили или смеялись открыто, он таким идиотом себя не чувствовал. Прямо перед ним была возможность секса — вот прямо бери голыми руками, а он что? Поджал хвост и слился. Потому что Мурена его пугал еще и своей экспрессией и гиперактивностью в плане плотских… отношений. Леон никогда не был в позиции сверху — а Мурена явно намекал, почти трахая его собой через одежду, что ждет от него такой же страсти.

— Дерьмо, вот дерьмо! — бормотал Леон, шагая к кухне. — Так облажаться…

В этот раз бога он упоминать не стал, снова вспоминая последствия предыдущего раза.

Он вытер вспотевшие ладони о штаны, остановился у входа и подышал, успокаиваясь, решив оставить рефлексию на сладкое, толкнул дверь кухни, которая была предназначена для того, чтобы слуги выходили к колодцу за водой и выносили мусор. Однако вместо незнакомки в плаще он обнаружил одну служанку, которая мыла стол, выскребая деревянную поверхность щеткой.

— А где…

— Вы что-то хотели, Ваше Превосходительство? — вытянулась как по стойке девушка.

— А где, — Леон заглянул в темный угол, — нищенка?

— Нищенка? — девушка захлопала глазами, и он ощутил себя идиотом вторично — видимо, над ним позабавился кто-то из местных сверхъестественных тварей.

Махнув рукой, он направился к себе, осознавая заранее всю глубину бездны, в которую его толкали свежие, сочащиеся хмелем и сладковатым запахом сена воспоминания. Удивительно было то, что его уже ничего не удивляло. Будто он всегда тут и жил. В детстве его отправляли на ферму к бабушке, где первые дни он ходил, как пришибленный, фыркал на коров, обходил стороной индеек, а потом, в конце лета, ревел, вспоминая как с местными мальчишками играл в кукурузной чаще во вьетнамских партизан.

Забравшись в постель, игнорируя выглаженную ночную рубашку на спинке кресла, Леон долго не мог заставить себя уснуть. Вертелся с боку на бок, потом перекатился на живот, зажимая возбужденный член между своим телом и кроватью. Точно ощутил снова чужое дыхание на губах и чужую тяжесть на себе.

— Катись оно все…

Так бурно, едва ли не до воя, он тоже давно не кончал.

На рассвете Мурена оказался в его комнате, хотя, вроде бы, Леон дверь закрывал на ключ. Шут ему напоминал наглого кота, который, хоть на семь замков запирай, а в амбар все равно залезет, и не мышей ловить, а чтобы сладко дрыхнуть в бочке с пшеницей подальше от хозяйки. Завернувшись в одеяло с головой, Леон сел и уставился на гостя, который сегодня был в обычном, неприметном даже, темном плаще с капюшоном.

— Я думал, вы копыта отбросили, — сказал тот, швыряя в него какой-то тряпкой. — Одевайтесь, мы должны успеть до того, как ваша благоверная проснется.

Леон бы понял, если б ему было сказано: «Раздевайтесь, мы должны успеть до того, как ваша благоверная проснется».

— Куда мы идем? — спросил он, нащупывая ногами на холодном полу башмаки.

— Вы же не хотите жениться? — отозвался Мурена. — Или хотите? Или вы мечтали о той дыре, что вам придется лицезреть до конца своих дней? И это я вам сейчас не о том, что между ног леди Весты находится.

Пока Леон одевался и натягивал поверх криво застегнутого камзола плащ, Мурена сидел в кресле, выглядывая со скучающим видом в окно.