Влад Тарханов – Соправитель (страница 9)
К новому царю он подобрал ключи, и да, Тори и ее письма — это был только маленький ключик. Главной отмычкой к характеру цесаревича стало его увлечение наукой. Казалось бы, какая связь?
Но… Достаточно было поманить молодого человека тем, что власть даст ему возможность управлять научными исследованиями, а при правильном перепоручении государственных дел преданным помощникам, то тем более, Николай сможет уделять науке должное внимание. Это как-то примирило цесаревича с необходимостью сменить отца на престоле. Потому что он… боялся. Цесаревич был порядочным трусом, и это тоже стало ключом к его личности. А дальше — хорошая актерская игра. И убеждение, и запугивание, и манипуляции. И всё это могло сорваться к чертям, когда великий князь запаниковал, когда стреляли в отца, а потом устроил истерику. Пришлось пообещать, что Михаилу окажут квалифицированную медицинскую помощь. Её и оказал врач с британского корабля, который на лечении подобных травм собаку съел. А дальше… а почему бы не придержать Михаила, если он поправит своё здоровье как пугало для сыночка? Мол, парень, делай, что ты нам должен делать, или папашка вернется и тебя прибьет! Впрочем, этот проблемный актив (свергнутый император) пусть лучше останется на совести бриттов, лимонники умеют укорачивать жизнь своих врагов.
Сейчас Альфонсо наблюдал за торжественной встречей императора Николая Второго на вокзале, и эта церемония ему совершенно не нравилась. Кроме губернатора Москвы… из значимых фигур никого более не было. И это настораживало. Чёрт подери, может быть, надо было не только полк конногвардейцев в сопровождение императору выделить, а настаивать на посылке в Москву большего числа преданных Николаю войск, тем более что вся гвардия ему присягнула еще в Санкт-Петербурге? Но нет… надо было удерживать старую столицу в повиновении, народ был слишком возбуждён случившимся. Слишком! Ну что же, надо включаться в игру, место в кортеже императора мне определили. И ни в коем случае Николай Михайлович не должен вступать в переговоры без моего участия, надеюсь, он про это помнит. Впрочем, при нём будет ещё и Черевин. Этот ему сумеет напомнить, если что.
Проезд по улицам Москвы наталкивал на серьезные раздумья. Обывателей, обычно высыпающих на улицу дабы поглазеть на проезд царствующей персоны, не наблюдалось, казалось, что город вымер. Нет, из окон смотрели, очень осторожно, но никаких воплей радости и почтения не было. Всё-таки Михаил дал слишком много простому народу, который сейчас воспринимал события в Северной Пальмире не как обычный переворот, смену государей, а именно как народную трагедию. И это было не зело хорошо.
А Николай держится очень даже неплохо. Гордая осанка, он не обращает внимание на молчание улиц. Интересно, насколько хватит ему выдержки? Надо бы, чтобы выстоял до конца сегодняшнего дня, а то, что день будет долгим и муторным, было известно заранее. Всё дело в том, что Альфонсо надеялся на то, что ему удастся через своих конфидентов продавить именно те решения, которые выгодны в этой ситуации заговорщикам. Главное — это принесение присяги Сенатом, Государственным Советом и армией. Реально боевых возможностей у заговорщиков не было — рассчитывать только на гвардию глупо, нет, от позиции армии зависело намного больше. И армейские смогли это показать. Каким образом? Выехав на Красную площадь, кортеж остановился перед стройными рядами армейских полков, выстроенных побатальонно. И не было похоже, что их тут выстроили для принесения присяги: ни одного духовного лица рядом не было. А вот несколько орудий, что совершенно случайно затесались между коробками пехоты, как и пулеметы Максима на высоких треногах — это было неприятно. На фоне собранной тут силы его конногвардейцы как-то терялись.
Николай молча сидел в открытой карете, не понимая, что ему делать. Пауза затягивалась. Генерал-губернатор Москвы протирал пот, который крупными каплями выступил на челе, дергал себя то за один ус, то за второй. Но ничего не предпринимал. Но тут из ворот Кремля выехала группа военных, все как один, на белых конях. Впереди всех — белый генерал Скобелев. За ним — Гурко, Ванновский и Милютин.
— Армия рада приветствовать великого князя и соправителя Российской империи Николая Михайловича! — по-военному чётко приветствовал Скобелев, прогрохотав басом так, что его услышали даже в самых последних рядах выстроившихся войск.
Это был настоящий афронт. Белый генерал сразу же расставил точки над i. Николай Михайлович не император Николай Второй, а всего лишь соправитель. Согласно вышедшему закону о престолонаследии, формально, всё было именно так, но ведь император Михаил Николаевич был мёртв, точнее, объявлен мёртвым. И формально, никто не мог… нет, мог, не зря поговаривают, что винтовка рождает власть. И сейчас винтовка была в руках отнюдь не Николая Второго, а вот в руках его противников, и речи об принесении ему присяги просто не шло. Да, гладко было на бумаге, но забыли про овраги. Было видно, что Николай побледнел, неужели не найдет в себе силы ответить Белому генералу? Мы же с ним всё прорабатывали, даже такой вот резкий вариант неприятия оного в качестве императора. Нет, соизволил открыть рот:
— Провидению было угодно, чтобы мой отец и император Российской империи пал от рук заговорщиков. Верным войскам удалось подавить бунт части гвардейцев. Ведётся расследование, все причастные к этому подлому нападению будут найдены и наказаны. Я счёл своим долгом взять груз правления на свои плечи. Неужели кто-то будет возражать этому шагу? Ситуация…
— Ваше императорское высочество, хочу напомнить вам, что вашего отца на царство избрал Земский собор. Как нам кажется… Вы несколько поспешили с объявлением себя императором. Тем более, что в законе о престолонаследовании, в котором вы провозглашены соправителем государства Российского есть оговорка, что сей закон должен быть утвержден новым Земским собором и указаны его сроки — через три месяца от момента его публикации. Мы просим вас последовать в Кремль, где вместе с членами государственного совета, представителями Сената мы сможем обсудить эту проблему. А до того, как будет выработано устраивающее всех решение, и законный наследник императора не провозглашен Сенатом и государственным советом, сами себе корону надевать не следовало, чай вы не Наполеон. А мы не в Париже.
А это подал голос Гурко — самый авторитетный из военных, которого в войсках любили и уважали не менее, а то и более, нежели Скобелева. Герой не только прошедших битв, но и один из покорителей Швеции, повторивший героический ледовой поход русской армии, его мнение было весьма и весьма весомым.
— И еще, ваше императорское высочество, вам стоит оставить вашу охрану здесь, взяв с собой нескольких доверенных лиц и консультантов, или же вы предпочитаете вести переговоры лично? — поинтересовался уже Милютин. Из всей их комиссии по встрече молчал только Ванновский. Впрочем, он рассматривал кортеж великого князя как через прицел, готовый отдать команду на открытие огня.
— Нас будет четверо: я, Черевин, Долгоруков и Нетворк.
Генерал Николай Сергеевич Долгоруков был назначен Николаем Михайловичем командиром конногвардейского полка вместо Блока, которого пристрелил Черевин за излишнюю инициативность. Ну и надо же было на кого-то свалить убийство государя, а вечно пьющий и неуравновешенный рубака подходил для этого более чем. Ну а бывший конногвардеец, герой войны на Кавказе был как раз в столице, да и пришелся ко двору. Впрочем, ему пообещали командование всей гвардией. А это весьма солидный прыжок по карьерной лестнице. А вот Нетворк был военным неизвестен совсем, этакая «серая лошадка». Не знаю, кто из этой четверки разрабатывал церемониал встречи, скорее всего, всё-таки Ванновский, но Николаю и его сопровождающим подали вороных коней. Так они и въехали в Кремль: четверка на белых лошадях в белых мундирах, а за ними четверка на вороных, и сии понаехавшие выглядели на сем фоне черными воронами. С символикой тут всё было в полном порядке.
Кремль поразил состоянием осажденной крепости: всюду стояли вооруженные патрули, в самых важных точках даже с пулеметами. Вот так, ощущая себя под прицелами, вся группа прибыла к Кремлевскому дворцу, где и было назначено место переговоров.
Глава шестая. Компромисс
Глава шестая
Компромисс
Москва. Кремль. Грановитая палата
11 мая 1889 года
В Грановитой палате сегодня было людно. После того как Кремль стал снова резиденцией императора[1], тут проходили торжественные встречи с послами иностранных государств, с вручением верительных грамот или обсуждением важных межгосударственных договоров. Кроме того, здесь же проводились торжественные награждения высшими орденами Российской империи. Но сегодня в этом помещении проходили самые необычные переговоры за последние несколько лет. Блестела позолота наград, сверкали золотым шитьём мундиры, драгоценные камни мерцали, отражаясь от света электрических ламп. Кремль был первым объектом Москвы, в котором было проведено электрическое освещение. В зале присутствовали представители элиты российского общества. И договоренности с ними должны были решить судьбу империи на несколько лет вперёд. Да, среди аристократии росло недовольство реформами Михаила Николаевича, но вот такого исхода со смертью царя никто не ожидал и это было для них неприемлемо. Ибо чувствовалась в этом всём рука враждебных России стран. И не то чтобы они были так уж все против, но считали, что только они могут решать, кому править, и кого из Государей-Самодержцев апоплексическим ударом табакеркой в висок убирать с исторической сцены. Как говорится, грабить россиян должны только россияне. Для них восстание гвардейцев было неожиданностью, смерть императора — неожиданностью в квадрате. И тут большинство сенаторов и значительная часть Государственного совета высказалась за то, чтобы нового царя после смерти предыдущего выбирали Земским собором. А пока соберут сей собор, то цесаревич побудет местоблюстителем престола с весьма ограниченными полномочиями. При этом аристократия предлагала формулу собора изменить так, чтобы половина мест принадлежала именно ей. Короче говоря, хотели перейти в чем-то к польской модели с их выборностью монарха, который реальной власти не имеет, а власть сосредоточена в руках крупных магнатов. Плюс получить возможность за небольшой период безвластия спустить все реформы Михаила в помойную яму.