Влад Тарханов – Истории небольшого города. Сборник рассказов (страница 25)
Как хорошо, что снег перестал идти, как хорошо, что уже светает. Алена вышла из особняка и направилась прямиком к лимузину, который стоял у ворот усадьбы. Она шла, довольная собой и довольная этим Новым годом, еще бы, ей, как минимум, удалось спасти одну человеческую жизнь, а это, согласитесь, немало! Она еще не знала, будет ли расставаться с нынешним, чтобы завязать отношения с Виктором, или будет еще пару раз встречаться с ним, как с выдающимся самцом и вообще, человеком, или эта встреча окажется единственной
Она просто шла к своему лимузину, навстречу своей собственной судьбе. И на ее пути не было ни одной снежинки. И ветер стих. И светало, медленно, тягостно, как только светает зимним свинцовым утром. И тучи, еще беременные снегопадом висели мрачной массой над головой, висели так низко, что до них можно было бы дотронуться рукою, особенно, если взобраться на крышу десятиэтажки.
Говорят, что последняя любовь самая острая…
Да, странности говорят люди, разве они ведают, что творят?
Алена, наконец-то, добралась до автомобиля. Палыч, водитель Алены Разиной, мирно спал на своем боевом посту. Алена постучала в окошко, Палыч мгновенно проснулся, выскочил из машины, открыл дверцу, подождал, когда Алена сядет на свое излюбленное место, и только тогда стал заводить машину. Еще мгновение, и машина бесшумно двинулась с места.
— Ты потише, Палыч, я хочу письмо прочитать.
Палыч ничего не сказал, но машина очень медленно покатила по дороге. Алена оглянулась, ей показалось, что Виктор вышел на крыльцо дома. Нет, не может быть, он же спал. Спал, утомленный и истощенный любовными играми. В плотном конверте была записка для Мусика. Она была короткой. «Мусик, все
— Стой! — заорала Алена дурным голосом.
Перепуганный Палыч тут же остановился. Алена выскочила и побежала, она добежала до кованой решетки, служившей оградой усадьбе Виктора и таки увидела его, стоящего на крыльце дома и машущего ей рукой.
— Виктор! Витя! Витенькааааа!!! — заорала певица дурным голосом, надеясь, что вдруг он ее таки услышит.
Кто знает, может, и увидел, и услышал. Рука перестала махать и опустилась к сердцу. Наверное, там была спрятана кнопка, потому что, как только рука коснулась рубашки около сердца, прогремел взрыв. Дом разлетелся на миллиарды кусков, огромный огненный дым столбом поднялся над озерцом, Алену бросило на снег мощной ударной волной, она видела, как его, мужчину, с которым она всего каких-то полтора часа назад занималась любовью, просто разнесло на куски.
В шоке Алена неподвижно застыла и смотрела на это безумными, совершенно безумными глазами. А в небе тут же вспыхнул фейерверк, громадные синие, оранжевые, красные и зеленые шары вспухали на небе и опадали красивыми гроздьями, потом пошли серебряные стрелы, потом еще и еще. Этим фейерверком Виктор прощался с жизнью. Феерическое зрелище: взорванный дом и праздничные огни над его углями…
И тут пошел снег. Грязный, закопченный, кровавый. Алена стала биться в истерике, кататься по снегу, размазывая слезы по щекам, Палыч, который сам еле пришел в себя как мог, оттаскивал хозяйку к лимузину и пытался ее успокоить. К дому начали съезжаться какие-то люди, Палыч последним усилием забросил Алену в лимузин и поднял все окна, чтобы защитить от назойливых взглядов. Он откупорил фляжку с любимым сортом коньяка, которая всегда находилась тут, в лимузине, на всякий пожарный случай. Но кто мог предполагать, что случай будет настолько пожарным?
Алена схватила флягу и начала пить коньяк, как будто это фляга с водой. И только после этого чуть-чуть пришла в чувство. Закашлялась. Палыч легонько постучал по спине, так, чтобы обозначить какое-то действие…
Ее первым стремлением было порвать и чек, и эту дурацкую записку, адресованную Мусику. Ей не хотелось жить, ей хотелось выть, стать волчицей и выть на горькую луну, которая еще висела в этом проклятом зимнем небе. Но быстро замелькавшие в уме нули отрезвили Алену. Эмоциям пришлось чуть-чуть подвинуться. Алена прикинула комиссионные Мусика, налоги, а все равно оставалась приличная сумма. Размышления о деньгах как-то и отвлекли, и успокоили ее, все еще хотелось реветь, и Алена всплакнула, но уже без истерики, даже Палыч вежливо отвернулся, чтобы она могла дать волю слезам, но слезы уже как-то не шли. Еще раз, и очень остро захотелось выть, выть, выть, подвывать, что ли…
И тут Алена поняла, что деньги-то с нею, и что жизнь, не смотря ни на что, продолжается.
Эту речку кто-то назвал Выдьмой. Может быть, казаки-первопроходцы, организовавшие в этих местах, километрах в пятидесяти выше по течению, имели в виду ведьму-реку, а потом как-то перекрестили ее, кто теперь вспомнит? Место это было глухое и на большинстве карт не отмеченное. Тут даже геологи не попадались — слишком уж бесперспективным оно было для освоения. Тем более странным казался вертолет МЧС, зависший над пологим берегом Выдьмы-реки. Крылорукий висел несколько минут, потом стал резко набирать высоту, уходя по пологой кривой за горизонт, истыканный верхушками вековых сосен.
— Странный этот мужик.
— Угу, — согласился со штурманом пилот.
— Отвалил такие бабки за такой пустяшный рейс.
— Не за рейс он заплатил, а за то, что мы про этот рейс навсегда забудем, — наставительно произнес пилот.
— Какой рейс?
— Уже лучше, куда вы сегодня летали, штурман Зябликов?
— На стоянку Эвель-Марь.
— Совсем другой разговор. И что там?
— Еще никого.
— Правильный ответ.
Человек, высадившийся на берег Выдьмы был среднего возраста, довольно высокий, через лицо шел шрам от свежего ожога. Он вспомнил, как любовь к театральным эффектам чуть-чуть не подвела его во время самой последней постановки. Что же, теперь он был там, где хотел оказаться, там, где деньги не имели никакого значения, а имел значение только он один. Он, и его жажда жить. Выживет или нет? Он проверил свое снаряжение, поправил охотничий карабин, пересчитал патроны — два десятка. Больше брать не хотел. Он хотел одного — одиночества. Одиночества и возможности испытать себя. Может быть, через это испытание к нему вернется страсть к жизни? Он продумал еще раз, не оставил ли где-то следов? Нет, не оставил. Человек глубоко вздохнул, расправил плечи и стал смотреть на медленное, плавное и такое уверенное течение сибирской речушки. Он никуда не спешил. Он просто хотел тишины и одиночества, и, как всегда, получил желаемое.
Ресторан «Голова врага твоего»
Дорога была тяжелой: размытая, со следами тракторов и большегрузных автомобилей, которые выбили глубокую и очень неприятную для легкового автомобиля колею, эта дорога казалась не дорогой, а полосой препятствий, с главным препятствием под названием «болото».
«Черт бы побрал эту чертову дыру!»
Анжелина ударила по тормозам. Те мерзко заскрипели, жалуясь на грязь проселочной дороги, попавшую в тормозную систему, но женщина не собиралась обращать на них никакого внимания. Обычно Анжела была намного более внимательна к своей машине — старенькому, но очень еще рабочему Опелю системы Кадет. Опель-кадет был ее давней мечтой. И когда мечта эта осуществилась, Анжела почувствовала себя по-настоящему счастливым человеком. Так же она была счастлива, когда вышла замуж, и когда испытала первый оргазм, встретившись впервые с ее шефом на съемной квартире, и когда мама привезла из Японии куклу-Барби, которой ни у кого из подруг тогда еще и в мечтах не было.
Но сейчас ей было не до счастья, и тем более, не до машины. Она еще раз выругалась, точно такими же словами, как и в только что, потом вспомнила, как бабушка не советовала ей вспоминать черта, когда солнце клонится к закату, и стала успокаиваться.
В эту командировку Анжелина ехать не хотела. Не просто не хотела, а никак не хотела, упиралась изо всех сил, пыталась увернуться от поездки с использованием всех женских хитростей, бывших в ее богатом арсенале. Но ни ее обычное обаяние, ни просьбы о помиловании, ни мнимая болезнь дочери не помогли ей на этот раз. Босс (по совместительству ее периодический любовник) был неумолим. Она должна была ехать.
И если подумать, что же так не пускало ее в эту командировку, так ничего такого и не было! Не было больной дочки (мамы, бабушки, мужа, брата или сестры), не было плохого самочувствия, не было ничего, кроме какого-то неприятного, жгучего ощущения того, что ей сюда, в эту чертову дыру, ехать нет никакой необходимости.