Влад М – Двойная экспозиция (страница 53)

Они говорили о земле, согласованиях, банковском комитете, сроках. Рудой давал понять, что может многое, но ничего не обещал прямо. Игорь отвечал так же. Макс пил, но уже осторожнее. Снаружи все выглядело как обычный дорогой ужин людей, которым есть что обсуждать. Внутри Игорь считал не цифры, а совпадения.

Лена Корж.

Вика.

Плохое прошлое.

Рома.

Закрытый список.

Он не знал ещё слов «закрытый список» в том смысле, в каком знала Вика, но чувствовал его форму. Город под столом будто начинал шевелиться.

Вика в это время сидела дома и пыталась читать.

Она открыла роман, который купила полгода назад и так ни разу не дочитала, но страницы не складывались в смысл. Каждая фраза распадалась на слова, слова — на буквы, буквы — на белый шум. Игорь был на ужине с Рудым. Лена молчала. Рома молчал. Даша прислала фотографию Миши с починенным поездом и подпись: «Жизнь победила». Вика ответила сердцем, хотя обычно ненавидела отправлять сердечки.

В половине десятого позвонила мать.

Вика посмотрела на экран и несколько секунд не брала. С матерью нельзя было говорить в состоянии внутренней неустойчивости. Она чувствовала трещины лучше, чем врачи на рентгене, но лечила их солью.

— Привет, мам.

— Ты дома?

— Да.

— Одна?

— Игорь на встрече.

— Вечером?

— У него работа.

— У всех работа. Не у всех жены вечером одни.

Вика закрыла глаза.

— Мам, ты зачем звонишь?

— Просто. Нельзя?

— Можно.

Мать помолчала. В трубке шуршало что-то кухонное: пакет, тарелка, возможно, старая клеенка на столе. Мать все ещё жила в той же квартире в Текстильщиках, только после смерти отца сделала ремонт: светлые обои, новый шкаф, пластиковые окна. Вика предлагала купить ей квартиру лучше. Мать отказалась. Не из гордости, как она говорила. Из страха. Старый дом, даже плохой, был известен. Новая жизнь требовала доверия, а у матери этого навыка не было.

— Ты голосом не такая, — сказала мать.

— Какая?

— Будто держишь что-то тяжелое.

— Просто устала.

— От богатой жизни тоже устают?

— Мам.

— Что? Я спрашиваю.

— Устают от любой.

Мать вздохнула.

— Ты с Игорем не ссорилась?

— Нет.

— Он хороший?

Вика открыла глаза.

— Что значит хороший?

— Не пьет, не бьет, деньги есть, голос спокойный.

— У тебя критерии из районной поликлиники.

— У меня критерии из жизни.

Вика не нашла, что ответить.

Мать после паузы сказала:

— Хорошие мужчины тоже могут делать больно. Просто потом неудобно жаловаться. Все говорят: ну он же хороший.

Вика села ровнее.

— Это ты про папу?

— Про всех.

— Игорь не папа.

— Я и не говорю.

— Тогда к чему это?

— К тому, что если тебе плохо, не надо сначала доказывать, что тебе имеет право быть плохо.

Вика молчала.

Иногда мать говорила вещи, которые звучали так, будто всю жизнь была мудрой. Это раздражало. Потому что Вика помнила другую мать: молчащую, злую, зависимую, считающую деньги в конвертах, терпящую отца из-за квартиры. Но, возможно, мудрость не отменяла слабости. Возможно, слабость даже была ее источником, просто поздним и горьким.

— Мне не плохо, — сказала Вика.

— Значит, хорошо.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я старая, мне можно заканчивать раньше.

Вика усмехнулась.

— Ты не старая.

— Скажи это моим коленям.

Они поговорили ещё немного: про давление, соседку, цены, врача, которого мать не любила, потому что тот «смотрит как мальчик, а говорит как начальник». После звонка Вика долго держала телефон в руке.

Мать сказала: если тебе плохо, не надо сначала доказывать, что тебе имеет право быть плохо.

Вика подумала, что всю жизнь доказывала обратное. Что боль засчитывается только при наличии видимых причин: синяка, бедности, измены, диагноза, катастрофы. Если у тебя красивая квартира, муж, деньги и билеты в Париж, твоя тревога выглядит капризом. Даже перед самой собой.

Телефон завибрировал.

Игорь: