Влад Эверест – Черная смерть (страница 22)

Немцы, надо отдать им должное, пришли в себя мгновенно. Это была элита, разведка. Они спешились, залегли за мотоциклами и трупами товарищей и открыли шквальный ответный огонь. Пули защелкали по кирпичной кладке пакгауза, выбивая красную крошку, которая секла лицо.

Пушка подбитого броневика, несмотря на повреждение ходовой, ожила. Башня со скрипом повернулась, и 20-миллиметровые разрывные снаряды начали методично разносить угол здания, за которым укрылся Виктор. Кирпичи разлетались в пыль, куски штукатурки падали на голову.

— Уходим в руины! — крикнул Виктор, перекатываясь через груду ящиков. — Не сидеть на месте! Маневр! Они нас сейчас зажмут!

Они отступили вглубь квартала, в лабиринт полуразрушенных стен, проходных дворов и узких переулков. Здесь, в тесноте городской застройки, преимущество немцев в технике и численности сводилось к нулю. Здесь царил закон джунглей: кто первый увидел, кто быстрее выстрелил, тот и жив. Бой превратился в хаос. Вспышки выстрелов слепили в темноте, крики на русском и немецком смешались в одну какофонию, разрывы гранат глушили.

Виктор бежал, пригибаясь, перепрыгивая через обгоревшие балки. Дыхание сбилось, пот заливал глаза. За ним гнались двое немцев — он слышал топот их кованых сапог. Он нырнул в темный дверной проем какого-то склада, развернулся, вжавшись в стену. Первый немец вбежал следом, держа автомат наперевес. Он не успел заметить тень в углу. Виктор встретил его коротким, жестким ударом приклада в лицо. Хруст кости, немец рухнул как подкошенный. Второй, бежавший следом, успел среагировать. Он выстрелил от бедра, не целясь. Пуля прошла в сантиметре от уха Виктора, опалив кожу горячим воздухом, и выбила щепу из косяка. Времени на перезарядку автомата не было. Виктор выхватил трофейный «Вальтер» из-за пояса. Два выстрела в упор. Две вспышки. Немец отлетел назад, ударился спиной о стену и сполз на пол. Готов.

Но врагов было больше. Гораздо больше. Слышался гул приближающихся грузовиков — основные силы подтягивались к месту боя. Кольцо сжималось.

— Волков! — крик Сиротина донесся откуда-то слева, из-за груды битого кирпича. В голосе старшины была боль. — Меня зацепило!

Виктор рванул на голос, не обращая внимания на свист пуль. Сиротин лежал за остатком стены, судорожно зажимая живот обеими руками. Сквозь пальцы, пропитывая гимнастерку, толчками выходила темная, густая кровь. Лицо старшины было белым, как мел, губы посинели.

— Иди… — прохрипел он, пытаясь поднять автомат. — Я прикрою. У меня еще диск есть… И граната. Уходи, Витя. Тебе нельзя здесь.

— Нет! — Виктор упал на колени рядом с другом. — Русские своих не бросают. Помнишь? Мы вместе пришли, вместе и уйдем.

Он подхватил тяжелое тело старшины под мышки. Сиротин застонал сквозь зубы, но попытался помочь, отталкиваясь слабеющими ногами.

— Держись, брат. До воды немного.

Виктор потащил его волоком, сдирая колени. Каждый метр давался с боем. Пули свистели вокруг, как злые осы, выбивая фонтанчики пыли из мостовой.

— Гранату! — крикнул Ринат, появившийся с фланга. Татарин был черен от копоти, но действовал хладнокровно.

Он швырнул «колотушку» в сторону наступающих немцев. Взрыв поднял облако пыли и дыма, дав им драгоценные секунды.

Они вышли к Военному спуску. Внизу, в чаше порта, освещенной прожекторами и пожарами, уже отходили последние корабли. Тральщик «Щит», перегруженный людьми так, что палуба была вровень с водой, медленно отваливал от стенки, вспенивая черную воду винтами.

— Быстрее! — заорал Виктор, понимая, что счет идет на мгновения. Он взвалил Сиротина себе на спину, кряхтя от натуги. — Уходят!

До трапа, который матросы уже начали убирать, оставалось сто метров. Пятьдесят. Сзади, на гребне спуска, показался силуэт немецкого полугусеничного бронетранспортера «Ганомаг». Пулеметчик в щитке навел ствол. Длинная очередь прошила воздух. Пули взбили фонтанчики пыли и асфальта прямо у ног бегущих.

— Ложись! — Ринат, бежавший замыкающим, толкнул Виктора в сторону, закрывая собой сектор обстрела.

Очередь ударила глухо, страшно. Татарин дернулся, словно наткнулся на невидимую стену, и упал лицом вниз, не добежав до воды всего пару шагов.

— Ринат! — крик застрял в горле.

Времени на прощание не было. Остановиться — значит умереть всем. Виктор вскочил, поправил сползающего Сиротина и из последних сил рванул к пирсу. Тральщик уже отошел от берега на полтора метра. Зазор увеличивался с каждой секундой.

— Давай руку! — матрос на борту перевесился через леера, протягивая руку.

Виктор, собрав всю волю в кулак, швырнул тело Сиротина через черную полосу воды. Старшина упал мешком на палубу, его тут же подхватили. Теперь сам. Корабль был уже в двух метрах. Он оттолкнулся от края пирса. В полете он почувствовал удар в спину. Словно огромная кувалда обрушилась между лопаток. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Пуля.

Он ударился грудью о планшир, воздух со свистом вылетел из легких. Пальцы соскользнули с мокрого металла. Он начал падать назад, в воду, под винты. Но чья-то сильная рука — кажется, того самого матроса — вцепилась в воротник его бушлата. Рывок! Его втащили на палубу, как мешок с картошкой.

— Есть! Ушли! — закричали матросы, открывая ответный огонь из кормового пулемета.

Пули цокали по металлу надстройки, высекая искры, но корабль уже набирал ход, уходя в спасительную, плотную темноту открытого моря.

Виктор лежал на стальной палубе, глядя в звездное небо, которое качалось в такт волнам. Грудь горела огнем, спина онемела. Он попытался пошевелиться и застонал. К нему подполз санитар с сумкой.

— Живой, браток? Куда попало?

— Живой… — прохрипел Виктор, чувствуя вкус крови на губах. — Сиротин как? Старшина мой?

— Тяжелый. В живот. Но дышит. Довезем до Севастополя, там хирурги есть.

Виктор закрыл глаза. Темнота была мягкой и теплой. Они сделали это. Они вырвались из стального капкана. Но цена… Ринат остался там, на пирсе, лицом в асфальт. Васька — в песках Григорьевки. Сотни других — в безымянных могилах под Дальником и Татаркой. Он с трудом приподнялся на локте и посмотрел на удаляющийся берег.

Одесса горела. Порт полыхал — это саперы подорвали склады, чтобы ничего не досталось врагу. Взрывы озаряли небо багровым, зловещим светом, отражаясь в черной воде. Это был конец первой главы этой войны. И это было начало чего-то нового.

Виктор разжал кулак. На ладони лежал жетон с шеи Рината, который он машинально сорвал, когда тот упал. Алюминиевый кругляш, теплый от чужой крови.

— Мы вернемся, — прошептал он, и слова эти были клятвой. — Мы обязательно вернемся. И тогда пощады не будет. Никому.

Тральщик «Щит» уходил на зюйд, разрезая волны, унося на борту последних защитников города-героя. Впереди был Крым. Впереди был Севастополь. Впереди была новая, еще более страшная и кровавая битва. Но Виктор Волков был к ней готов. Потому что теперь у него были личные счеты с этой войной. И с тем, кто стоял по ту сторону шахматной доски, двигая фигуры человеческих судеб.

Эпилог. Курс на Зюйд

Тральщик «Щит» шел полным ходом, зарываясь носом в тяжелую, свинцовую волну Черного моря. Мерная вибрация дизелей передавалась через палубу, странным образом убаюкивая измученных людей. На корме, под брезентовыми навесами, лежали раненые. Среди них был и Сиротин. Корабельный врач, осмотрев его, сказал, что пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов, но потеря крови критическая. Старшина спал тяжелым, медикаментозным сном, но даже во сне его рука судорожно сжимала край носилок.

Виктор сидел на кнехте, привалившись спиной к теплой металлической надстройке. Боль в пробитой спине после укола морфия притупилась, превратившись в далекое, ноющее эхо. Взгляд был прикован к горизонту, где таял берег. Одесса превратилась в тонкую огненную линию. Пылали портовые склады, горели нефтяные резервуары на Пересыпи, выбрасывая в небо жирные столбы черного дыма, которые смешивались с низкими тучами. Глухие удары взрывов — работа саперов, уничтожающих то, что не удалось вывезти, — звучали как прощальный салют. Город умирал, чтобы воскреснуть, но смотреть на это было физически больно.

Усталость навалилась внезапно, словно кто-то невидимый дернул рубильник, отключая сознание. Веки налились свинцом. Шум моря, стоны раненых, лязг металла и команды боцмана — все это отступило, растворилось в вязком сером тумане. Виктор провалился в сон. Но это был не обычный сон солдата — короткий, рваный и тревожный. Это было видение. Странное, яркое, пугающе реалистичное, словно его сознание подключилось к другим частотам.

Он снова оказался в самолете. В том самом салоне «Боинга», за секунду до катастрофы. Но теперь он не сидел в кресле. Он парил под потолком, невидимый и невесомый наблюдатель. Мир вокруг замер, пошел трещинами, а затем рассыпался на четыре осколка, каждый из которых показывал свою картину в реальном времени. Октябрь 1941 года.

Осколок первый. Дождь.

Сырая, промозглая балтийская осень. Низкое серое небо, моросящий дождь, превращающий мир в акварель. По широкой гравийной аллее захваченного дворца — Петергоф или Гатчина — шел человек. На нем была идеально выглаженная, сухая полевая форма, поверх которой накинут прорезиненный плащ. Сапоги блестели, несмотря на грязь вокруг.