Влад Эверест – Черная смерть (страница 19)

Виктор вспомнил все, что знал из истории войн, тактики обмана и мемуаров ветеранов. Вместе с Сиротиным и группой саперов они начали строить макеты. В ход шло всё, что можно было найти в разрушенных домах на окраине: бревна, обрезки водосточных труб, колеса от старых телег, листы ржавой жести и брезент. Сооружали ложные орудия. Бревно, поставленное на ящики и накрытое маскировочной сетью, издалека выглядело как ствол. Труба, выкрашенная сажей, торчащая из амбразуры дзота, имитировала противотанковую пушку 45-мм или полковушку.

— Пугала огородные ставим, — ворчал Сиротин, приколачивая деревянное «колесо» к лафету из досок. — Смех один.

— Эти пугала спасут нам жизнь, старшина. Немецкие наблюдатели не спят. Они считают стволы. Пусть думают, что у нас тут артиллерийский кулак, который вот-вот ударит. Пусть боятся сунуться.

Они расставляли чучела бойцов — набитые соломой старые шинели и бушлаты, с касками, надетыми на палки. Расставляли их у пулеметных гнезд, в траншеях, так, чтобы каски слегка маячили над бруствером. Привязывали к ним веревки, чтобы можно было дергать из укрытия, создавая видимость движения.

— Эй, Ганс! Смотри, сколько нас! — кричал молодой боец, дергая за веревку, заставляя чучело «кивать».

Но визуального обмана было мало. Нужен был звук. Война — это шум. Тишина на фронте подозрительна. Виктор отправился в город, в полуразрушенный клуб культуры завода имени Январского восстания. В пыльной кладовке, среди обломков мебели, он нашел старый, но рабочий патефон и стопку пластинок. Но нужны были не вальсы и не утесовские песни.

В штабе, с помощью знакомых радистов из узла связи, удалось найти уникальные записи. Это были учебные пластинки для звукоулавливателей ПВО и артиллерийской разведки. На них были записаны шумы войны: гул моторов, лязг гусениц, звуки земляных работ, отдаленные выстрелы.

— Зачем тебе это, Волков? — удивился начсвязи, передавая тяжелые эбонитовые диски. — Музыку слушать будете перед смертью?

— Дискотеку устроим. Для Ганса и Фрица. Пусть потанцуют.

На следующую ночь, когда ветер удачно дул в сторону немецких позиций, Виктор установил патефон в передовом блиндаже. Жестяной рупор вывели наружу, через амбразуру, усилив его акустику с помощью пустых ведер, вкопанных в землю как резонаторы.

— Ну, с богом, — Виктор опустил иглу на вращающийся диск.

Над ночной степью, над притихшей нейтральной полосой поплыл низкий, рокочущий, утробный гул. Звук работающих на холостых оборотах мощных танковых дизелей. Ритмичный лязг металла о металл. Скрип гусениц. Звуки, от которых у любого пехотинца стынет кровь. Эффект превзошел все ожидания. Иллюзия была полной. Казалось, что за русскими окопами скапливается целая танковая бригада, прогревающая моторы перед рывком. Через десять минут немцы занервничали. Сначала раздались одиночные выстрелы часовых. Потом в небо взвились десятки осветительных ракет, заливая степь мертвенно-белым светом. Они пытались разглядеть, где русские прячут танки.

— Achtung! Panzer! (Внимание! Танки!) — донеслись истеричные крики с той стороны. — Alarm! (Тревога!)

Немцы не выдержали напряжения. Они открыли бешеный, панический заградительный огонь. Минометы начали утюжить предполагаемые места сосредоточения техники. Артиллерия била по площадям. Пулеметы поливали брустверы свинцом, разрывая в клочья соломенные чучела.

Виктор и его бойцы сидели в глубоких щелях и блиндажах, слушая этот адский концерт, прижимаясь к земле при близких разрывах.

— Жрут, гады! — хохотал Сиротин, стряхивая землю с пилотки. — Жрут, как миленькие! Тратят боеприпас, стволы греют, нервы жгут. А мы тут чай пьем с сухарями. Ай да Волков, ай да голова!

— Пусть тратят, — кивнул Виктор, отхлебывая из кружки. — Чем больше они выпустят снарядов сейчас, по пустым местам, тем меньше полетит в порт, когда пойдут транспорты с людьми. Каждый их выстрел сейчас — это спасенная жизнь завтра.

Но за этой веселой игрой скрывалась страшная, леденящая душу правда. С каждой ночью людей в окопах становилось все меньше и меньше. Полк таял, как снег на солнце. Роты бесшумно снимались с позиций, строились в колонны и тихо, по балкам, уходили в сторону города, к порту. Фронт пустел, превращаясь в декорацию.

На пятые сутки осталась тонкая, рвущаяся цепочка смертников. По одному человеку на пятьдесят метров траншеи. Они должны были бегать от пулемета к пулемету, давать очереди, менять позиции, создавая шум и видимость плотной обороны.

Виктор смотрел на своих ребят. Они знали, что остаются одни против армады. Знали, что если немцы поймут обман, если хоть одна разведгруппа просочится и увидит пустые блиндажи, враг рванет в атаку и просто сметет их, раскатает гусеницами, даже не заметив сопротивления. Пути к отступлению будут отрезаны. Но никто не просился уйти раньше. Никто не смалодушничал. Это было молчаливое, спокойное мужество обреченных, которые решили продать свои жизни по максимальному курсу. Валютой было время. Время для тех, кто сейчас грузился на корабли.

Где-то там, за спиной, в порту, надрывно гудели краны, лязгали лебедки, грузились последние ящики с оборудованием, уходили в темноту переполненные транспорты. А здесь, в выжженной степи, под фальшивый рев патефонных танков и свист настоящих осколков, горстка людей в черных бушлатах держала на своих плечах небо над Одессой, не давая ему рухнуть раньше времени.

Приказ № 002454 выполнялся с ювелирной точностью. Город умирал, чтобы жила армия. И Виктор, стоя на бруствере под холодными, равнодушными осенними звездами, чувствовал, как с каждым часом этот город, который он не знал до войны, становится ему все роднее. И все больнее было думать о том, что завтра сюда войдет враг.

Глава 12. Маскарад

К середине октября ночи на передовой стали по-настоящему холодными, предвещая скорую зиму. Стылый, пронзительный ветер, прилетающий с соленых лиманов, пах гниющими водорослями, йодом и близкой бедой, пробирая до костей даже сквозь плотное, но уже изрядно потрепанное сукно бушлата. Однако холод был наименьшей из бед, с которыми столкнулись защитники Одессы. Куда страшнее была тишина, которая с каждой ночью становилась все глубже, плотнее и зловещее на позициях сектора Дальник. Раньше, всего неделю назад, здесь кипела жизнь, превратившая степь в муравейник: скрипели колеса полевых кухонь, развозящих перловую кашу, перекликались часовые, слышался отборный мат телефонистов, тянущих бесконечные километры кабеля под обстрелом. Теперь траншеи опустели, превратившись в шрамы на теле земли. Ушли артиллеристы, увозя пушки на конной тяге, ушли пехотные полки, маршируя к порту под покровом ночи, ушли санитары с последними ранеными. Осталась лишь горстка людей — сводный отряд прикрытия, арьергард, чья задача была играть в войну, когда сама война уже паковала чемоданы в порту.

Виктор шел по ходу сообщения, проверяя посты. Под сапогами хлюпала жидкая, жирная грязь, перемешанная с стреляными гильзами, обрывками бинтов и втоптанными в глину листовками. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых, осиротевших коридорах обороны. На участке фронта, который раньше держала полнокровная рота — сто двадцать штыков, усиленных пулеметами, — теперь сидело трое бойцов. Они, как заведенные, перебегали от амбразуры к амбразуре, таская за собой пулеметы, меняли ленты, запускали в небо осветительные ракеты, создавая иллюзию бурной деятельности и плотного огня.

— Как обстановка, орел? — спросил Виктор у молодого матроса, вчерашнего школьника, который старательно, с высунутым от усердия языком, набивал соломой старую, пробитую осколками шинель, надетую на деревянную крестовину.

— Тихо, товарищ главстаршина. Фрицы молчат, как рыбы. Видать, поверили нашему концерту. Боятся сунуться.

— Хорошо, если так. Но расслабляться нельзя. Сегодня ночью они могут послать разведку, проверить, не ушли ли мы. Если поймут, что нас тут полтора землекопа и три калеки — пиши пропало. Раскатают гусеницами и не заметят.

План «Маскарад», разработанный в штабе Приморской армии и творчески доработанный Виктором на месте с учетом знаний из будущего, работал на пределе человеческих и технических возможностей. Немцы были осторожны, наученные горьким опытом. Они помнили григорьевский десант, помнили внезапные контратаки «черных бушлатов» и боялись ловушек. Но их терпение, как и их снаряды, не могло быть вечным.

Виктор подошел к блиндажу, где был оборудован импровизированный «командный пункт» их маленького театра теней. Там, у старого, трофейного патефона с огромной жестяной трубой, дежурил Сиротин. Старшина выглядел уставшим, его лицо осунулось, но глаза горели азартом игрока.

— Заводи шарманку, старшина. Время «прогрева моторов». Шоу должно продолжаться.

Сиротин кивнул, аккуратно поменял иглу и опустил тяжелый тонарм на вращающуюся эбонитовую пластинку. Из жестяного рупора, выведенного через вентиляционную трубу наружу и усиленного вкопанными в землю ведрами-резонаторами, вновь понесся низкий, утробный, вибрирующий рев. Звук работающих на холостых оборотах мощных танковых дизелей, лязг металла о металл, скрип гусеничных траков. Звук, многократно отражаясь от стенок окопов и глинистых скатов, создавал полную, пугающе достоверную иллюзию того, что за бруствером ворочается, просыпаясь, стальное чудовище, целая танковая бригада, готовящаяся к ночному броску.