Вияна – Холодное полнолуние (страница 9)

– Садись, чаем тебя напою. Расскажи старику, что это с тобой приключилось?

– Работала с вещественными доказательствами. У меня свой метод.

– Понимаю. Как же такие способности называются?

– Я не делаю ничего особенного, чего не могут другие.

– Твоя правда. Однако получается у единиц. Ну, в лучшем случае, сотен. Это требует смелости, силы и воли. Вижу, что ты пока вслепую, на ощупь, идешь. Защищать себя еще не научилась.

– А вы откуда это знаете?

– Почитай, большую часть жизни в архивах провел. А тут каждая папка – история… Ни в одном учебнике такого не прочитаешь.

– Не пойму, вы дела анализируете?

– Увлекательное это занятие, я тебе скажу. Исследую, как в городе, где каждый переулок родной, человеческие судьбы и общественные процессы в тесный узел переплетаются, – с воодушевлением делился Саныч.

– Вы меня удивляете!

– А ты не смотри, что мне девятый десяток. Я любопытный. Сначала просто дела просматривал. А однажды представить попробовал. Думаю, знаю же я это место… Как же у них это получилось? Кто и как себя повел? Почему?

– И что?

– И как в кино очутился. Ох и раззадорило меня это. С тех пор практикую.

– Как это с вами происходит?

– Дак как… Р-р-раз – и смотрю. Кажется, что руку протяну и возьму со стола кружку «Вятской Баварии» от Карла Отто Шнейдера. Вот насколько реально. Но так, как у тебя – никогда не бывало.

– Это вы о чем?

– О твоем ожоге.

– У меня так тоже впервые.

– Вот как… Этому должно быть объяснение.

Ася не ответила. Версия у нее была, но для подтверждения вывода одного случая мало.

– А подготовка вам нужна? – продолжила она расспросы.

– А как же. В баню накануне хожу. От разговоров отказываюсь, ограничиваю себя в еде. Вечером вообще не ем.

– Так, значит, вы только ночью в это состояние входите?

– Не просто ночью. В полнолуние.

– А вы уже знаете, куда и в какой момент происшествия попадете?

– Нет, как правило, вижу какие-то незначительные сцены. Хотелось бы оказаться в гуще событий, но пока не удалось, – с сожалением ответил архивист.

Они погрузились в обсуждение, и шесть десятков лет, разделяющих их, потеряли значение.

Наговорившись, обнаружили, что пропустили обед, а уже через час у Аси назначена встреча со студентами.

– Спасибо за оказание медицинской помощи и за то, что поделились.

– Ты первая, кому я рассказал. Не поймут ведь. А мне на старости лет не хочется в Ганино попасть. Это у нас поселок такой внутри города, там местная психиатрическая больница… Вот я остолоп! – хлопнул себя по лбу Саныч. – Совсем забыл, зачем приходил к вам в кабинет. Нашли в архиве записи про Заряновых!

11. Заряновы

Губернский город Вятка. Май 1910 года

– Любушка, открыжила15 список? – поинтересовался у супруги Михаил Зарянов. Прошел в столовую и развалился на стуле около дубового стола.

– Михаил Семенович, дак ведь вчера крыжила! – Укоризненно глянула женщина и продолжила заполнять расходную книгу.

– Заказ ноне большой, надобно все учесть. Впиши свадебную музыкальную шкатулку на двенадцать мелодий, добавь к тому серьги с адамантами для купца Архипова. Просил выбрать подобающий случаю камень. Дочь замуж выдает. Я грю: «Пошто серьги берешь? Если камень весу приличного, уши девке пожалей, возьми брошь али ожерелье». Нет, не хочет.

– А вы, Михаил Семенович, в пару к небольшим, но дорогим, сережкам закажите и ожерелье. Сами знаете, после примерки этакой красоты – не устоять. Архипов дочку балует и такую покупку позволить может, – устало улыбнулась мужу Любовь Алексеевна.

– И то правда. Пометь: ожерелье и три пары разных серег на выбор пусть возьмет. Надо потрафить16 Кузьме Силычу. Вот, смотри, – подошел Зарянов. – Я в каталоге отметил те, что ему глянулись.

– Хороший выбор, дорого, но не вычурно, – одобрила Любовь Алексеевна.

– Напомни Игнату, чтобы в дороге смотрел в оба. Хотя нет, погодь, – остановил вставшую жену Зарянов.

– Что, Мишенька? – засмущалась она, заметив потяжелевшее дыхание супруга.

– Погодь… Погодь, Люба, – муж торопливо рвал гульфик суконных брюк и теснил жену к свободному простенку между окон.

В дверь постучали.

– Кого еш-ш-шо леший принес? – выругался Зарянов и нехотя отстранился от супруги. Обождал пару минут. – Открыто!

Вошла расстроенная Дуня.

– Папенька, маменька, завтра у нас литературное «утро». Я так боюсь оконфузиться. Как представлю, что все на меня будут смотреть, ноги подкашиваются. Авка читает много лучше меня. Николай Афанасьевич в прошлый раз ее хвалил.

– Во-первых, с Августой себя не сравнивай, – посоветовала Любовь Алексеевна.

– А с кем же? – удивилась девочка.

– С собой, Дуня, с собой. Всегда будут те, кто в чем-то лучше или хуже тебя. Во-вторых, попробуй читать под музыку. Только стихотворение подбери правильное.

– Маменька, как я сама не догадалась? – кинулась Дуня обнимать мать. Чмокнула отца в щеку и тут же унеслась.

– Надо и нам эту егозу замуж выдавать. Изварлыжили17 девку, – покачал головой Михаил Семенович, услышав, как дочь мучит инструмент.

– Да будет тебе, Мишенька! Наша Дуня – дитя совсем. – Женщина игриво, пуговку за пуговкой, расстегивала блузу, наблюдая, как краска заливает лицо супруга.

– Да ты в те поры уже брюхатая ходила, – задыхаясь, шепнул он и притянул жену к себе.

Через полчаса Зарянов вызвал брата Любови Алексеевны – молодого приказчика, которого предпочел застращать лично.

– Смотри, Игнат, не подведи! Ты мне глаза не закатывай. Напомнить про то нелишне. Сколь народу сгинуло по дурости? Тьма! Поди, не глупее тебя были. А мы перед людьми в ответе.

– Что вы, Михал Семеныч, я со всем почтением. Вы же сами меня со всеми свели, лично москвичам представили. Торговому делу обучили. Впитал, как хлебный мякиш сметану. Чай, не впервой за товаром еду. Новые заказы сделаю. Кружева у Гильгендорфа заберу и сразу – на Кузнецкий. Про торговые пломбы помню. Товар проверю лично. Опись составлю. Новые каталоги и образцы попрошу. Сундуки с утварью и галантереей опечатаю. Главного кондуктора поезда и охрану багажного вагона подмажу! – Игнат держался уверенно.

– Будешь готов – телеграфируй. В поезде внимание не ослабляй. Ловкач проведет – ойкнуть не успеешь. Саквояж держи при себе. До ветру18 – тоже с ним. Беленькую пить – не смей. Языком понапрасну не брякай. Помни, за товар отвечаешь головой. Она у тебя одна. Да и дите сиротой не оставь. Это для меня в саквояже товар лежит, для тебя – жизнь. Понял?

– Как не понять, понял.

«Посерьезнел Игнат. Стало быть, дошло…» – отметил про себя Зарянов и уже другим тоном добавил: – Я тебя, Игнатушка, за исправную службу ценю. Вот и подумай, пока есть время, как тебе самому живым и здоровым добраться и товар в сохранности привезти.

Михаил Семенович Зарянов слыл купцом старой формации. Все еще носил кафтан и сапоги, хотя, по настоянию Любови Алексеевны, имел несколько весьма приличных европейских костюмов. Местное общество считало Зарянова «своим мужиком» и уважало за основательность. Капиталы достались ему непросто, и марку он держал. Не последнюю роль играла в этом супруга, ставшая не только хорошей матерью, но и рачительной хозяйкой. Михаил Семенович регулярно отвешивал поясные поклоны Николаю Чудотворцу: благодарил за судьбоносную встречу с юной Любушкой на церковной службе аккурат у иконы святого.

Сговорились с мещанами Никулиными моментально, те посчитали выдать дочь за немолодого, но набиравшего силу купца делом выгодным. Удивив подружек, Люба не только не рыдала в подушку, но и отнеслась к предложению благосклонно. Ну и сладилось все. С долгом супружеским Любушка не по обязанности, а по согласию справлялась, разжигая в муже страсть, о которой тот и мечтать не смел, когда у святых образов ее заприметил. Рождение детей пыл супругов не остудило. Да и дело торговое год от году росло как на дрожжах. Товары в трех городских лавках предлагались разнообразные, но активно развивалась галантерея и торговля золотыми и серебряными изделиями. Привозили под заказ штучные вещи из Москвы и Петербурга.

Дом построили и обставили, и тут во вкусах сошлись. Михаил Семенович признавал вещи добротные, крепкие, как и он сам. Заказы делал местным мастерам, не скупясь, платил за работу, но качество проверял дотошно. Вот только молодая жена и в этом его превзошла. Правда, вперед мужа не лезла, а незаметно подсказывала, на что благоверному обратить взоры. Мода на излишества в этом доме так и не прижилась, несмотря на растущие возможности.

Дети выросли добрыми и открытыми. И Сережа, и Дуня легко заводили дружбу, славились щедростью и благодушием. Сережа отлично окончил гимназию и по подсказке родителей поехал учиться в Санкт-Петербург юриспруденции. Дуня неожиданно проявила себя в алгебре и геометрии, а вот гуманитарные науки давались ей с трудом. В отличие от подружки о замужестве и прочих глупостях еще не грезила, а решила пойти в восьмой педагогический класс. Отношения с Августой этой весной переменились. Раньше девочки проводили вместе все свободное время, а теперь подруга ссылалась на дела и сразу после занятий спешила домой.

В поползшие по гимназии сплетни, что Августа связалась с дурной компанией, и ее не раз видели в обществе молодого мужчины в местах, где порядочным барышням делать нечего, Дуня не верила. К счастью, майское солнце растопило возникший между подружками ледок, и Августа снова стала захаживать в гости.