Вив Гроскоп – Саморазвитие по Толстому. Жизненные уроки из 11 произведений русских классиков (страница 12)

Несмотря на все это, нельзя не отметить, что она была невероятно, до невозможности элегантной женщиной. Она даже внешне походила на Вирджинию Вулф (у нее был такой же нос!) и одевалась как член группы Блумсбери[33], пусть ее одежда и была потертой и заношенной. У нее была аристократическая осанка. Она смогла выразить словами непроговоренный, подсознательный раскол в жизни советской России. Ахматова стала голосом, как она это называла, «двух Россий», смотрящих друг другу в глаза, – «той, что сажала, и той, которую посадили», – так она сказала однажды своей подруге Лидии Чуковской[34]. Это идеальное описание советской системы. Ахматова писала стихи, отражающие дуализм того, что происходило с Россией последние сто лет. Люди, поддерживающие систему, и люди, внутренне ей противостоящие; люди, которые хотят перемен, и люди, которые их боятся; люди в публичной жизни и люди в частной жизни.

Жизнь Ахматовой была непростой еще до наступления эпохи террора. Ее ранняя поэзия, благодаря которой она стала знаменитой, считалась буржуазной, монархической, западнической и предательской. Тем не менее уезжать из России она не хотела. Она не попала в число официально признанных советских писателей – это означало, что с мечтой о каких-либо заработках можно было расстаться. Она стала по сути никем. Долгое время она не могла понять, о чем писать, стихи не рождались. «Мое имя вычеркнуто из списка живых… И, принявшая опыт этих лет – страха, скуки, пустоты, смертного одиночества, – в 1936-м я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому»[35]. Именно в это время появляется «Реквием» – сборник, ставший мостом между романтическим поэтом, которым она всегда была, и поэтом политическим, которым она вынуждена была стать в силу обстоятельств. «Возврата к первой манере не может быть. Что лучше, что хуже – судить не мне»[36]. Она страшно злилась, когда наконец опубликованный «Реквием» подвергся критике на Западе как пример увядания ее таланта из-за слишком долгого перерыва. Эти люди не имели ни малейшего представления о том, как трудно ей было вообще продолжать.

Ахматова вынуждена была стать более практичным человеком, чем ей хотелось. Да, она умела принять позу «дивы», когда не хотела иметь с кем-то дела. Но реалии жизни при Советах вынуждали ее заниматься бытовыми вопросами. Узнав в 1939 году, что ее сына Льва отправляют на север, в лагерь, она обзванивает знакомых, чтобы передать ему теплую одежду: «…Взяв шапку у одного, шарф у другого, рукавицы у третьего». (Из-за дефицита в магазинах купить ничего было нельзя, даже если у нее были деньги.) На следующий день ей приходится так долго стоять в очереди на передачу в тюрьме, что у нее опухают ноги, и она практически не может ходить. После этого она написала «К смерти», восьмое стихотворение «Реквиема», где призывает смерть: «Ты все равно придешь – зачем же не теперь?»

Несмотря на мрачные темы в поэзии Ахматовой и страшную личную трагедию, которую ей пришлось пережить, ей каким-то образом удавалось находить в себе слабый, но никогда не угасающий оптимизм. Это была спокойная внутренняя вера в себя, которая сохраняла ее как личность и как бы напутствовала: «Внешние обстоятельства таковы, каковы они есть. А в глубине моей души есть часть меня, которую невозможно уничтожить». Это отражалось в элегантности и величественности, в том, как она выглядела, и в том, как она писала. Оптимизм требует определенного самоконтроля. Начало оптимизма – это умение контролировать собственные мысли. Как я недавно сказала одной своей подруге, которая переживает из-за отсутствия личных отношений: постарайся покопаться в себе и взглянуть на ситуацию оптимистично. Наверняка ей хотелось меня ударить за такой совет. Но, к сожалению, это правда: когда мы чувствуем себя несчастными и не способными что-либо контролировать, нужно найти преимущества в своем положении, каких бы усилий это ни требовало. Так мы возвращаем себе контроль над происходящим с нами.

Ахматова выжила благодаря своей притягательности, смелости и неприступности. Она также привлекала других своим остроумием. Шутливый тон был особенно присущ ее отношениям с Мандельштамом, продолжавшимся много лет. Как пишет вдова Мандельштама, Надежда, в своих замечательных мемуарах, Ахматова часто у них бывала. В ее честь они накрывали недействующую плиту клеенкой в качестве скатерти. Во время одного из таких визитов Мандельштам отправился к соседям раздобыть какой-нибудь еды для Ахматовой – и вернулся с одним яйцом. Позже, после обыска с целью найти рукописи в квартире, одинокое яйцо так и осталось на импровизированном столе. (Слава богу, что рядом не было Толстого.) «Поешьте», – сухо сказала Ахматова Мандельштаму. В другой раз он встречал ее на станции. Поезд сильно опоздал, и Мандельштам заметил: «Вы ездите со скоростью Анны Карениной»[37]. Ахматова добиралась так долго, как будто села в поезд еще в девятнадцатом столетии.

Ахматовой было «позволено» жить, в то время как людей ее круга отправляли в лагеря и расстреливали с начала 1930-х. Мандельштам написал крайне рискованное стихотворение о Сталине. Позже его называли «смертным приговором из шестнадцати строк». Ахматова, конечно, слышала это стихотворение. Мандельштам как будто испытывал судьбу – однажды он сказал: «Чего ты жалуешься, поэзию уважают только у нас – за нее убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают»[38]. Впрочем, писателя могли убить вне зависимости от того, написал ли он что-то непосредственно о Сталине. Машина работала произвольно и непредсказуемо. Но, когда Мандельштам прочел те самые строки Пастернаку, автор «Доктора Живаго» сказал: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства… Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал и прошу вас не читать их никому другому». Считается, что именно это стихотворение сыграло ключевую роль в арестах Мандельштама, гражданского мужа Ахматовой Пунина и ее сына Льва Гумилева и косвенным образом стало причиной того опыта, о котором Ахматова писала в «Реквиеме». Мандельштама для начала решили «изолировать, но сохранить». В итоге он умер в пересыльном лагере.

Ахматова обладала сильным темпераментом и не терпела неразумных[39]. Надежда Мандельштам пишет о времени, когда аресты происходили постоянно: «Вот почему вопрос: „За что его взяли?“ – стал для нас запретным. „За что? – яростно кричала Анна Андреевна, когда кто-нибудь из ее ближайшего окружения задавал этот вопрос. – Как за что? Пора понять, что людей берут ни за что!“»

Даже если отвлечься от психологического воздействия кар, обрушивавшихся на людей ее круга (которых по сути сажали вместо нее), трудно представить, как Ахматовой удавалось оставаться в здравом уме на протяжении всех этих лет постоянной слежки. Когда в 1990-х ее дело было рассекречено, в нем обнаружилось более девятисот страниц с расшифрованными и записанными телефонными разговорами, отречениями и признаниями ее знакомых. Какое-то время Ахматова жила с Надеждой в Ташкенте, и когда они приходили домой, то часто обнаруживали вещи не на своих местах, как будто у них прошел обыск. Однажды Надежда нашла на столе губную помаду рядом с зеркалом, принесенным из другой комнаты. Как она пишет с большим удовольствием, что сразу поняла: помада не принадлежала ни ей, ни Ахматовой – по «до отвращения яркому оттенку». Надежда Мандельштам пишет об этом тяжелом периоде экспрессивно и даже с юмором – замечая, например, что Ахматова пережила «вегетарианскую» эпоху, прежде чем наступили действительно страшные времена.

У Ахматовой, как и у Булгакова и в определенной степени у Пастернака, были особые отношения со Сталиным, хотя они никогда не встречались лично и не говорили по телефону. Сталин знал о ее существовании и следил за тем, чтобы она страдала. В один из самых тяжелых моментов она решила обратиться за помощью к Булгакову, зная, что тот как-то отправил Сталину письмо, которое привело к желаемому результату. (Это, вероятно, был единственный случай, когда чье-либо письмо Сталину помогло. Вообще же письма Сталину были в лучшем случае бессмысленной глупостью, а в худшем – просто опасны.) Жена Булгакова Елена Сергеевна так описывает этот эпизод в своем дневнике: «Приехала Ахматова. Ужасное лицо. У нее – в одну ночь – арестовали сына (Гумилева) и мужа – Н. Н. Пунина. Приехала подавать письмо Иос. Вис. В явном расстройстве, бормочет что-то про себя»[40].

Тем, что держало Ахматову на плаву, была, конечно, ее работа. Обстоятельства, в которых она писала стихи, были невозможными, невероятными и крайне тяжелыми. Тем не менее она оставалась гордой и элегантной почти до своей смерти. (К концу своей жизни в 1966 году она сильно поправилась и, по некоторым свидетельствам, несколько злоупотребляла алкоголем. Честно говоря, не думаю, что ее можно за это винить, – любой нормальный человек сдался бы еще много лет назад.) Иногда я задаюсь вопросом: быть может, она даже находила определенное удовлетворение во всем этом драматизме, не переставая его ненавидеть? По свидетельству театрального критика Виталия Виленкина, даже в самые тяжелые времена Ахматова сохраняла свой фирменный шик. Он пишет об одном из ее чтений в 1938 году: «Сначала мне померещилось, что она в чем-то очень нарядном, но то, что я было принял за оригинальное выходное платье, оказалось черным шелковым халатом с какими-то вышитыми драконами, и притом очень стареньким – шелк кое-где уже заметно посекся и пополз»[41]. По еще одному свидетельству, она носила черное шелковое бальное платье, разошедшееся по боковому шву от плеча до колена. Ахматова чем-то напоминает мне Норму Десмонд в «Бульваре Сансет»[42] – всегда готовую к крупному плану, тянущуюся к огням рампы, понимая в глубине души, что настали совсем другие времена. В 1915 году Ахматова писала о том, как болела туберкулезом: «По утрам вставала, совершала туалет, надевала шелковый пеньюар и ложилась опять». Таким человеком она и оставалась всю свою жизнь – и слава богу.