Витта Ред – Шелковый узел (страница 2)

Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Он не собирался уходить.

Марго замерла на пороге. Это было слишком. Унижение переполнило её.

– Я не буду… при тебе, – выдохнула она.

Он поднял на неё свои сланцево-серые глаза.

– Это не про эротику, Марго. Это про доверие. И про принятие моих правил. Ты моешься, потому что я этого хочу. И я смотрю, потому что это мое право. Десять минут начинаются сейчас. Либо ты моешься, либо возвращаешься в ящик. Выбирай.

В его голосе не было пошлости. Была лишь непоколебимая уверенность в своей власти. Это было страшнее всего.

Ненависть к нему пылала в ней ярким факелом. Но ненависть была чувством, а ящик – небытием. Она сделала шаг вперёд, зашла в кабину и, повернувшись к нему спиной, отстраняясь от реальности, включила воду.

Горячие струи обожгли её кожу. Она мылась грубым мылом, торопливо, стараясь не думать о его взгляде, скользящем по её мокрой спине, по длинным ногам, по бёдрам. Она смывала с себя запах страха, липкий пот, следы слёз. И чувствовала, как под струями воды просыпается её тело, начинает жить своей собственной, предательской жизнью. Ей было стыдно, больно и… странно живо.

Ровно через десять минут вода отключилась сама собой. Она замерла, дрожа.

– Выходи, – сказал он.

Она вышла, протерла себя жёстким полотенцем. Он протянул ей сложенный комплект просторной одежды – хлопковые брюки и длинную футболку. Она с облегчением натянула их на себя. Ткань пахла тем же стерильным запахом, что и ящик.

Он повёл её обратно в главную комнату. В сундуке уже лежала подушка и лёгкое шерстяное одеяло.

– Спать будешь здесь. Свет выключится. Будешь дышать ровно. Будешь спать.

– Я не могу… – начала она.

– Можешь, – перебил он. – Потому что иначе будешь бодрствовать в темноте. Выбирай.

Он не ждал ответа. Стена снова задвинулась, оставив её в темноте, но теперь уже не одной. С запахом чистого белья, с памятью о глотке воды и горячем душе. С памятью о его взгляде.

Марго свернулась калачиком на одеяле, прижимаясь спиной к деревянной стенке. Она ждала, что снова расплачется. Но слёз не было. Была лишь всепоглощающая, животная усталость. Её веки слипались.

Последней мыслью перед тем, как провалиться в забытье, было странное, абсурдное ощущение. Что эти семь часов в ящике были самой честной вещью, что случалась с ней за последние годы. Не нужно было притворяться, что всё хорошо. Не нужно было улыбаться, проявлять интерес к людям, которые её не видели. Здесь всё было просто. Была боль. Была тишина. И была вода, которую дали тогда, когда она была нужнее всего.

Она ненавидела его. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя невидимой.

Снаружи, прислонившись к гладкой поверхности сундука, Виктор слушал, как её дыхание становится ровным и глубоким. На его губах играла едва заметная, лишённая всякой теплоты улыбка.

Следующий урок был усвоен.

Глава 3. Голод

Сон был чёрным и бездонным, как её ящик. Она провалилась в него без сновидений, как в воду, и вынырнула оттуда резко, от щелчка открывающегося замка.

Стенка отъехала. Свет был уже не таким яростным, приглушённым, будто отрегулированным. Виктор стоял на том же месте. В его руке был не стакан, а белая фарфоровая тарелка. На ней лежала половинка печёного яблока, срез подрумянен, из сердцевины струился лёгкий пар. Рядом – серебряная вилка.

Запах ударил в ноздри, заставив скулы свести острой судорогой голода. Марго даже крякнула от неожиданности, живот предательски заурчал.

– Руки, – сказал он.

Она медленно вытянула их, стараясь скрыть дрожь. Не от страха теперь, а от голода. Он поставил тарелку ей на ладони. Тяжёлую, тёплую.

– Ешь. Медленно. Прожёвывай каждый кусок тридцать раз.

Она сгребла вилку, её пальцы сжали холодный металл. Она уже занесла её к яблоку, но встретила его взгляд. Спокойный, выжидающий. Она заставила себя опустить вилку, отломила маленький кусочек пальцами. Положила в рот.

Вкус взорвался на языке – кисло-сладкий, тёплый, с лёгкой корицей. Слюна хлынула мгновенно. Она застонала, не в силах сдержаться. Она жевала, как он и велел, растягивая наслаждение, чувствуя, как каждый мускул в её теле благодарно слабеет.

Он наблюдал. Молча. Всегда молча. Его молчание было громче любых слов.

Когда последний кусочек растаял во рту, она почувствовала пустоту ещё острее, чем до еды. Она облизала губы, смахнула крошку с ладони.

Он взял у неё тарелку.

– Встань.

На этот раз это получилось легче. Мышцы ныли, но слушались. Она стояла, и её не трясло. Она смотрела на него, ожидая следующего приказа, следующего унижения.

– Сегодня ты заслужила право видеть, – сказал он и повернулся. – Иди за мной.

Он повёл её не к душевой, а вглубь помещения. Она шла за ним, озираясь. Комната была большой, просторной, похожей на лофт. Голый кирпич, полированный бетон. Всё было чисто, минималистично и стерильно. Ничего лишнего. Ни пылинки.

Вдоль одной из стен тянулись стеллажи. Не с инструментами пыток, как она боялась представить. Здесь были книги. Старые, в кожаных переплётах. Рядом – коллекция японской керамики, чаши ваби-саби с грубыми краями и потрескавшейся глазурью. На полках лежали разобранные механизмы – старинные часы, научные приборы из латуни и стекла. Всё это говорило не о маньяке, а об эстете, педанте, коллекционере. Это пугало больше.

Он остановился перед низким диваном.

– Сядь.

Она села на край, спиной прямо, руки на коленях. Поза ученицы, ждущей указаний.

Виктор сел напротив, в кресло. Он взял с полки одну из книг. Достоевский. «Идиот».

– Ты сказала, что учитель литературы, – произнёс он. Его палец с тем самым шрамом на костяшке провёл по корешку. – Объясни мне Мышкина. Он идиот? Или единственный здравомыслящий?

Она смотрела на него, не понимая. Это была новая игра? Психическая пытка?

– Я… я не хочу это обсуждать, – прошептала она.

– Я не спрашиваю, хочешь ли ты. Я спрашиваю твое мнение. Как профессионала.

В его голосе не было насмешки. Был искренний, холодный интерес. Вызов.

Что-то в ней возмутилось. Её территория. Её экспертиза. Он похитил её, запирал в ящике, а теперь спрашивает о Достоевском.

– Он не идиот, – сказала она, и её голос окреп. – Он – идеал. Который разрушается при столкновении с миром. Его трагедия в том, что он видит слишком много, чувствует слишком остро. Он – зеркало, в котором все видят своё уродство. Поэтому его и называют идиотом. Для удобства.

Он слушал, не двигаясь, его серые глаза были прикованы к её лицу. Казалось, он ловит каждую микроскопическую эмоцию.

– Удобство, – повторил он за ней. – Люди всегда стремятся к удобству. К простым ярлыкам. «Маньяк». «Жертва». Это удобно. Избавляет от необходимости думать.

Он отложил книгу.

– Ты видела мою коллекцию? – он сделал широкий жест рукой. – Здесь нет ничего совершенного. Только вещи с историей. С изъяном. С шероховатостью. Именно это придаёт им ценность. Истинную ценность.

Он встал и подошёл к ней. Она не откинулась назад, застигнутая врасплох этим монологом.

– Ты вся – сплошная шероховатость, Марго, – сказал он, останавливаясь так близко, что она чувствовала тепло его тела. – Ты ломаешься не так, как я ожидал. Ты плачешь, но не скуля. Ты ненавидишь, но не рычишь. Ты голодна, но не жрёшь, как животное. В тебе есть… порядочность. Даже здесь.

Он протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев её щеки. Прикосновение было неожиданно мягким, почти нежным. Кожа его рук была шершавой.

Она замерла, парализованная этим контрастом. Ужас и любопытство. Ненависть и потребность в этом признании.

– Зачем Вы это делаете? – выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. – Что Вы хотите от меня в конечном счёте?

Его губы тронула тень чего-то, что не было улыбкой.

– Я хочу отшлифовать тебя. Найти под слоем страха и социальной мишуры настоящую форму. Увидеть, на что ты способна, когда исчезнет всё лишнее. Создать тебя заново.

Он убрал руку.

– А теперь иди умойся. И возвращайся в ящик. На четыре часа.

Он сказал это так же спокойно, как говорил о Достоевском. Без злобы. Просто констатация факта.

И самое ужасное было в том, что она уже почти не боялась ящика. Она боялась чего-то другого. Того, что эти четыре часа в темноте пройдут слишком быстро. Что её мысли будут не о побеге, а о его руке на её щеке и о вопросе в его глазах.

Она молча встала и пошла к душевой, чувствуя, как его взгляд провожает её. И осознавая, что голод, который теперь грыз её изнутри, был уже не совсем физическим.