Витта Ред – Останься после.. 2 (страница 2)

Слово «студентам» он произнёс так, будто плюнул. Анна не шевельнулась. Но я увидел, как по её шее пробежала судорога. Как пальцы вцепились в блокнот, отчего хрустнула бумага. Запах её страха, острый и знакомый, будто долетел до меня сквозь толстый воздух зала.

Что-то во мне лопнуло. Тихо. Окончательно.

Я резко выпрямился. Шагнул вперёд, за пределы стола. Моя тень накрыла Игоря Викторовича.

– Вы абсолютно правы, – сказал я, и мой голос стал тише, но в нём появилась сталь. – Перегибы недопустимы. Особенно когда руководство злоупотребляет положением. Использует служебное положение для давления. Для сведения личных счётов.

Я не отводил от него взгляда. В зале кто-то резко вдохнул. Игорь Викторович перестал улыбаться. Его лицо стало каменным.

– Что вы имеете в виду? – спросил он, и в его голосе впервые появилась трещина.

– Я имею в виду, что с сегодняшнего дня любая жалоба на домогательства, на шантаж, на психологическое насилие со стороны любого сотрудника – будет рассматриваться лично мной. И наказание будет единственным. Увольнение. Без выходного пособия. Без рекомендаций. Как выброшенный мусор.

Последние слова я произнёс, глядя прямо на него. Мы смотрели друг на друга через несколько метров напряжённого воздуха. В его глазах бушевала ярость. Чистая, животная. Он понял. Понял, что я не просто новый директор. Я – его личная война, вернувшаяся в костюме Armani.

Я медленно перевёл взгляд на Анну.

Она смотрела на меня. Всё её ледяное спокойствие испарилось. Её глаза были огромными, тёмными, полными чистого, немого ужаса. Не перед ним. Передо мной. Она видела не директора. Она видела того самого мальчишку с окровавленными костяшками, который только что стал хозяином её мира. И это пугало её больше всего.

Наша взгляды скрестились на мгновение – и в этом мгновении было всё. Прошлое. Кровь. Боль. И то тёмное, невысказанное знание, что ничто между нами не закончилось. Оно только перешло на новый, смертельный уровень.

Я первый отвёл глаза.

– Вопросы? – бросил я в зал.

Тишина. Гробовая.

– Совещание окончено.

Я развернулся и сошёл со сцены первым. Не оглядываясь. Спиной чувствовал её взгляд. Он жёг меня, как раскалённое железо. И чувствовал его взгляд – холодный, полный обещания мести.

В коридоре я прошёл мимо группки преподавателей, мгновенно замолкающих при моём появлении. Зашёл в кабинет, захлопнул дверь. Только тогда позволил телу содрогнуться.

Руки дрожали. Дыхание было прерывистым. Я подошёл к бару, налил виски, выпил залпом. Огонь разлился по жилам, но не унял дрожь.

Я подошёл к окну. Внизу, во дворе, она стояла одна. Прижавшись спиной к старому дубу, будто искала опору. Она смотрела куда-то вдаль, но всё её тело было повёрнуто к зданию. Ко мне.

Внезапно она подняла голову. Посмотрела прямо на моё окно. На меня.

Расстояние было большим, но я видел её лицо. Бледное, искажённое. Губы что-то шептали. Одно слово, снова и снова. Я прочитал по губам.

«Зачем?»

Потом её глаза наполнились чем-то другим. Не страхом. Яростью. Дикой, бессильной, направленной на меня, на себя, на весь этот проклятый мир. Она резко развернулась и почти побежала к выходу, спотыкаясь на неровной плитке.

Я стоял у окна, сжимая пустой бокал.

Первый выстрел был сделан. Я обозначил территорию. Он – понял, что игра пошла не по его правилам. Она – поняла, что спасения нет. Ни от него. Ни от меня.

И теперь в воздухе висело только одно – тишина перед боем. Та самая, звенящая тишина, когда два хищника замерли, оценивая друг друга. И между ними – третий. Испуганная, загнанная добыча, которая уже не знала, от кого бежать.

Я повернулся от окна. Моё отражение в тёмном стекле шкафа было размытым. Но глаза горели. Тем самым старым, животным огнём, который я пытался потушить пять лет.

Он не потух. Он ждал. И теперь, когда клетка захлопнулась для всех троих, оставалось только одно – сцепиться в смертельной схватке. И выжить должен был только один.

А я уже знал, что буду драться не за кресло директора. Не за власть. Я буду драться за то, чтобы увидеть в её глазах снова не этот леденящий ужас, а тот тёмный, всепоглощающий огонь, который горел в них в последнюю ночь. Даже если чтобы разжечь его, мне придётся сжечь дотла и её, и себя, и всё это проклятое место.

Глава 3

АННА

Дверь её квартиры закрылась с тихим щелчком, заглушив последние звуки подъезда. Анна прислонилась спиной к дереву, задвинула все три засова. Механизмы щёлкнули с мягкой, безжалостной точностью. Безопасность. Клетка.

Она прошла в ванную, не включая свет в прихожей. Отражение в зеркале было размытым в полумраке – бледное пятно лица, тёмные провалы глаз. Она повернула кран, дождалась, пока вода станет ледяной, и сунула руки под поток. Руки, которые всё ещё сжимали воображаемый блокнот. Руки, которые чувствовали на себе его взгляд – тяжёлый, влажный, как прикосновение голой плоти.

Она терла кожу мылом без запаха, снова и снова, пока пальцы не задеревенели от холода и не проступила краснота. Не смывалось. Ощущение сегодняшнего дня въелось глубже грязи. Он здесь. Стоял на сцене в костюме, который сидел на нём, как чужая шкура. Говорил низким, чужим голосом. А её тело, её предательское тело, отозвалось на этот голос глухой, подспудной дрожью. Не страхом. Чем-то более древним. Инстинктом распознавания. Этот зверь – мой.

Она резко выключила воду. От тишины зазвенело в ушах. Она вышла в гостиную, опустилась на диван, не включая свет. Сигарета сама оказалась между пальцев, зажигалка чиркнула с сухим треском. Дым, едкий и резкий, заполнил лёгкие. Она затянулась так глубоко, что закружилась голова.

Директор. Это слово отскакивало от стен её сознания, как сумасшедший мячик. Он будет приходить в её кабинет. Подписывать её отчёты. Его запах – что-то новое, дорогое, мужское – будет витать в коридорах. Его взгляд будет находить её на каждом собрании. Он уже нашёл. И использовал. Бросил её имя, её историю, как кость для травли Игорю Викторовичу.

Она сглотнула ком в горле. Не плакать. Она отучила себя плакать годы назад. Вместо этого внутри поднималась ярость. Глубокая, тихая, разрушительная. На него. На себя. На ту часть себя, которая, услышав его голос, рванулась навстречу, как пёс на зов хозяина.

В полумраке её рука потянулась к телефону. Прокрутила контакты. Один номер, который не значился нигде, кроме её памяти. Она замерла, палец над экраном. Позвонить? Сказать что? «Ты сошёл с ума? Убирайся из моей жизни навсегда»?

Она выдохнула дым, отбросила телефон. Он глухо стукнулся о мягкую обивку дивана. Бесполезно. Слова ничего не значили между ними. Никогда не значили. Только взгляды. Только прикосновения. Только молчаливое признание того, что они – одна и та же рана на двух разных телах.

Она потушила сигарету, встала, подошла к окну. Внизу текли огни машин, там жила чужая жизнь. Её мир сузился до четырёх стен и одного здания из жёлтого кирпича, где теперь хозяйничал её личный демон. И другой демон, который смотрел на неё сегодня с таким голодом, что у неё похолодела спина.

Что делать? Бежать? У неё был шанс пять лет назад. Она его не использовала. Остаться? Стать мишенью в их новой, тихой войне?

Она прикусила нижнюю губу, пока не почувствовала привкус крови. Боль была острой, чистой, своей. Это вернуло её в тело. В реальность холодного пола под босыми ногами. В запах дыма и одиночества.

Решение пришло не как мысль. Как осадок на дне. Она не убежит. Она уже слишком устала бегать. От себя. От него. От воспоминаний. Если это война – пусть будет война. Если он пришёл, чтобы снова сломать её – пусть попробует. На этот раз она не будет беззащитной. На этот раз у неё внутри выросла своя тихая, ледяная крепость. И она будет драться из неё. Молча. Холодно. До конца.

Она повернулась от окна, пошла на кухню делать чай. Руки больше не дрожали.

ВИТЯ

Лимузин подъехал к особняку жены – огромному, холодному, стилизованному под классицизм в закрытом посёлке. Огни горницы горели. Ксюша не любила темноту.

Я вышел из машины, не дожидаясь шофёра. В воздухе пахло подстриженной газонной травой и деньгами. Деньги имели запах – чистый, безжизненный, как воздух в музее.

Внутри исходил аромат её духов – сложный, дорогой букет с нотками льда и металла. Она сидела в белой гостиной на диване, в шелковом халате цвета шампанского. В руках – планшет. Она не подняла глаз.

– Как прошло? – спросила она, проводя пальцем по экрану.

– Предсказуемо, – ответил я, снимая пиджак. Шёлк подкладки скользнул по рукам. – Игорь Викторович попытался наезжать. Я его осадил.

– Хорошо, – сказала она, наконец глядя на меня. Её голубые глаза были пустыми, как стекло. – Ты должен держать его на коротком поводке. Но не рвать его сразу. Он ещё полезен.

Я не ответил. Подошёл к бару, налил виски. Выпил залпом. Огонь разлился по желудку, но не согрел.

– И она? – спросила Ксюша, и в её голосе появился лёгкий, заинтересованный оттенок. – Та… бледная мышь. Преподаватель искусств.

Всё во мне напряглось. Я поставил бокал.

– Что «она»?

– Она смотрела на тебя сегодня. Не так, как все. – Ксюша отложила планшет, встала. Она подошла ко мне, остановилась очень близко, что я почувствовал холод, исходящий от её кожи. – Как будто видела призрак. Или любовника.

Её рука поднялась, кончики холодных пальцев коснулись моего горла, провели по линии челюсти.