Витта Ред – Крылья свободы (страница 1)

Витта Ред

Крылья свободы

Эпилог: Шелест Крыльев над Ночными Огнями

Высота десять тысяч метров. За иллюминатором – бездна черного бархата, усыпанная россыпью золотых и янтарных огней. Города. Страны. Целые жизни, сжатые до мерцающих точек. Самолет плыл сквозь эту безмолвную вселенную, едва слышно, гудя мощными двигателями. Виктория прижала лоб к холодному стеклу. Не Витта. Уже почти Виктория. Та, что оставила внизу, в одном из этих поглощенных тьмой городов, свое старое имя, как змея оставляет вылинявшую кожу.

В кармане узких джинсов – гладкий, прохладный осколок реальности. Золотой телефон. Новый. Купленный на ее деньги. Пароль – не цифры. «Пом рак са ват». Фраза на языке, который он никогда не поймет. На языке ее свободы. Она провела пальцем по экрану. Ни уведомлений. Ни тревожных вспышек. Только время: 20:14. До приземления – еще долгие часы. До новой жизни – мгновение, растянутое в вечность.

Она закрыла глаза. Не для сна. Чтобы почувствовать. Гул двигателей не заглушал, а подчеркивал тишину внутри. Ту самую, желанную, выстраданную тишину после долгой бури. Больше никто не стоял под окнами в мороз. Не рисовал кривые признания на асфальте. Не ломал ее двери звонками домофона. Больше никто не вламывался в ее пространство с криками "Ты моя!".

На запястье, под тонкой кожей, пульсировал едва заметный шрам. След старого укуса. Нежного? Нет. Собственнического. Знак племени, к которому она больше не принадлежала. Она коснулась его подушечкой пальца. Химия. Проклятая, сносящая голову химия, которая держала ее в плену годами. Она чувствовала ее эхо – слабое, как отзвук грома за горами. Но эхо – не гром. Оно не могло сбить самолет с курса. Не могло заставить ее вернуться.

Что ты оставила там, в городе огней и теней?

Обрывки мыслей всплывали, как пузыри из глубины:

– Его глаза. Зеленые, как ее собственные. Полные ярости, боли, невыносимой муки обладания и… бессилия. Глаза человека, который хотел "докурить до фильтра", но обжегся пеплом.

– Ее мечту. Нежное имя – Сонечка. Девочка с зелеными глазами, которая никогда не родится. Осталась там, на скамейке в чужом городе, где они когда-то на два дня стали другими людьми. Где пахло не мамиными духами и кредитными страхами, а свободой и дешевым мороженым.

– Звонки "скорой". Вечный спектакль. Его ахиллесова пята, его невидимая тюрьма, которая отравила даже их последний, прощальный побег в Питер.

– Слова. Последние, выжженные на пепелище чувств: «Нам надо расстаться. Навсегда. Это круг ада.» И его хриплое: «Хорошо. Навеки.» Слова, которые наконец стали не игрой, а приговором, который она привела в исполнение.

Она открыла глаза. Самолет летел над очередным морем огней – огромным, раскинувшимся, как драгоценная сеть. Его город? Ее бывший ад? Неважно. Все это осталось глубоко внизу, под толщей облаков и небытия. Она достала из кармана посадочный талон. Москва – [Город назначения скрыт]. 31 декабря. Вылет 20:14. Одно место. Подтверждено. Оплачено. Билет в Последнюю Ночь Года. Символично. Сжигание мостов. Рождение из пепла.

Кто ждал ее там, в теплом тропическом мраке под крылом? Не он. Никогда больше не он. Возможно, море. Возможно, тишина. Возможно, она сама – та, которую она едва помнила. Та, что умела рисовать падающих девушек с лицами облегчения и играть на гитаре, пока ее не назвали "воем". Та, чей смех когда-то был настоящим.

Стюардесса мягко потянула шторку на соседнем пустом кресле, предлагая темноту. Витта… Виктория покачала головой.

– Оставьте, – тихо сказала она. – Я хочу смотреть.

Она смотрела вниз, на убегающие огни. Им на смену уже плыла темнота океана или бескрайних полей – неразличимо. В кармане телефон был немым и легким. На запястье шрам почти не чувствовался. В груди вместо привычной тяжести – странная, зыбкая пустота. Не боль. Отсутствие боли. Почти непривычное.

Самолет мягко качнулся, входя в новый воздушный поток. Виктория улыбнулась самой себе, едва заметно, в отражении в темном стекле. Улыбнулась невесело, но с первым проблеском чего-то, отдаленно напоминающего мир. Она не знала, что ждет ее впереди. Знания не требовалось. Главное было здесь и сейчас: крылья под ней, бескрайнее небо вокруг и точка невозврата, оставшаяся далеко позади, в одном из поглощенных ночью городов, где горел ад под названием "Любовь".

Глава

1. Бархатные Когти и Стеклянные Телефоны

Полчаса. Тридцать минут адского ожидания, которые Витта потратила на подготовку к бою. Она стояла перед зеркалом, нанося помаду оттенка «Яд Скорпиона» (ее внутреннее название) с хирургической точностью. Белая рубашка Ральфа, нарочито небрежно накинутая на голые плечи, пахла его одеколоном и… чужими духами. Отлично, – мелькнула язвительная мысль. Будет о чем поговорить.

Рев мотора внизу не заставил сердце екнуть от страха – оно сжалось в холодный, острый комок ярости и… предательского ожидания. Химия. Проклятый наркотик. Она подошла к окну, не скрываясь. Его черный «Мерседес» – символ показного статуса, купленный в кредит под завышенный процент, – припарковался с вызывающим шиком. Он вышел – высокий, безупречный в своем дорогом пальто, брюнет  с властным подбородком. Его зеленые глаза, такие же, как у нее, но лишенные тепла, метнулись вверх. Увидел ее. Уголки губ дрогнули в привычной, самодовольной полуулыбке. Заходи, змеюка, – мысленно бросила она ему, улыбаясь в ответ ослепительно-холодной улыбкой топ-модели на обложке. Маска? Нет, доспехи.

Он вошел без стука, как всегда. Волна холода и его запаха – дорогая кожа, табак, агрессия и тот самый, чуждый, сладковатый шлейф женских духов.

– Котенок, – голос бархатный, но в нем сквозила усталость и что-то… напряженное. – Скучала? Выглядишь… возбужденно.

– О, Ральфушка, – она повернулась к нему, демонстративно поправляя рубашку так, чтобы открыть длинную линию бедра. – Возбуждена? Нет. Просто разминалась перед выходом. Клуб «Метро» сегодня обещает жаркую ночь. Ты же знаешь, как там любят блондинок с длинными ногами. – Она бросила взгляд на его пальто, все еще не снятое. – А ты? Пахнешь… новыми впечатлениями. Мамочка наконец-то отпустила своего большого мальчика на вечер? Или это следы визита к психотерапевту? Уж больно ты нервный последнее время.

Его глаза сузились до опасных щелочек. Удар попал точно в цель: его вечная зависимость от мнения матери и патологическая ненависть к любым намекам на его «несостоятельность». Он шагнул к ней резко, схватил за руку выше локтя так, что пальцы впились в кожу.

– Замолчи, – прошипел он. – Твоя задача – быть здесь. Для меня. А не строить из себя королеву.

– Ой, прости, – она фальшиво надула губки, вырывая руку. – Забыла, что ты предпочитаешь, чтобы я сидела дома, как твоя мама, вязала носочки и ждала своего принца с работы. Которая, кстати, у тебя есть? Или мамочка опять покрывает кредит за этот… – она кивнула в окно на машину, – блестящий фасад?

Его лицо исказилось от ярости. Он рванул ее к себе, его губы грубо прижались к ее губам – не поцелуй, а акт агрессии, наказание. Она ответила ему с такой же яростью, кусая его губу, пока не почувствовала привкус крови. Химия. Взрывная, разрушительная. Он оторвался, дышал тяжело. В его глазах бушевала буря – гнев, неконтролируемое желание, ревность.

– Ты моя, – прохрипел он, руки рвали ткань рубашки, обнажая ее тело. – Слышишь? Моя! Эти твои клоуны в клубах – ничто! Пыль!

– Докажи, – бросила она ему вызов, глядя прямо в его бешеные глаза, хотя внутри все сжималось от знакомой смеси боли и безумного влечения. – Докажи, что ты больше, чем маменькин сынок в дорогом костюме.

Его ответом был не крик, а действие. Он повалил ее на кровать с такой силой, что пружины взвизгнули. Его губы снова нашли ее, но это был не поцелуй – это был укус, захват, акт владения. Руки рвали остатки рубашки, пальцы впились в ее грудь, сжимая соски до боли. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но он прижал ее запястья к простыне. Его член, твердый и требовательный, грубо терся о ее бедро, оставляя влажный след. Его ладонь резко опустилась между ее ног, пальцы нашли ее клитор и сжали его – жестко, вызывая резкую волну боли и предательского возбуждения. Он вошел в нее одним резким, глубоким толчком, заполняя до предела. Она вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину. Он двигался властно, почти яростно, его дыхание хрипело у нее на ухе: "Моя! Ты слышишь? Моя! Ничья!"

И вдруг… все изменилось. Его ритм не просто замедлился – он стал другим. Глубокий, почти болезненный толчок сменился плавным, исследующим движением. Его рука, сжимавшая ее запястье, разжалась. Ладонь скользнула вверх по ее руке, к плечу, потом нежно коснулась щеки. Его пальцы, только что причинявшие боль соскам, вдруг ласково обвели их ареолы, легкие, кружащие прикосновения сменили сжатие. Он опустил голову, и его губы коснулись ее шеи – уже не кусая, а целуя, горячие, влажные поцелуи, которые заставляли ее кожу покрываться мурашками. Его член двигался внутри нее не спеша, глубоко, нащупывая каждую чувствительную точку, вызывая не резкие спазмы, а нарастающую, теплую, почти невыносимо сладкую волну. Он приподнялся, глядя ей в глаза, и его взгляд, еще секунду назад полный ярости, стал… иным. Глубоким, почти мучительным. "Господи, как же я тебя люблю, девочка моя…" – прошептал он хрипло, его голос дрожал от нахлынувшего чувства. Эти слова, такие неожиданные, такие неподходящие для их войны, обрушились на нее. Химия не исчезла, она стала густой, тягучей, опьяняющей. Он снова поцеловал ее, но теперь это был настоящий, глубокий поцелуй, полный отчаяния и той самой "любви", о которой он шептал. Его движения бедер стали ритмичными, страстными, но лишенными прежней жестокости. Он искал не власти, а слияния. Она сама не заметила, как ее тело перестало сопротивляться, как ее бедра начали двигаться ему навстречу в этом новом, нежном ритме, как стон сменился глубоким, прерывистым вздохом. Ее рука обвила его шею, пальцы запутались в его волосах. На мгновение грань между болью и наслаждением, между ненавистью и этой странной, разрушительной близостью, стерлась. Она смотрела в его зеленые глаза, так близко, и видела не только ярость, но и огонь, который пожирал их обоих изнутри – огонь, который он назвал любовью.