Виталий Зюзин – Хиппи в СССР 1983-1988. Мои похождения и были (страница 3)
Часть народа имела клички по месту происхождения или жительства: Силламяевский, Питерская, Кемеровский, Львовский, Чебоксарский, Фрязинский и т. д. Были и оригинальные названия: Мафи, Таблетка, Шкипер, Одуванчик, Солнышко, Генерал, Воробей, Волшебник, Чубчик, Сироп, Втататита. Большинство любило заморские имена – Джон, Ганс, Стив, Тони, Долли, Фил, Патрик, Энди, Лонг и прочие. Еще называли по их качествам, профессиям и склонностям: Художник, Поэт, Крэзи, Трехногий, Милый, Дзен-Баптист. Были и специфические: Рекламист, Диверсант, Террорист (недавно умер) и все Юры, кажется… Экзотические – Вечная Память, например, Приква и Мама Кошек. И стремные, как Мент, к тому же Рижский. Один приятель Леши Фашиста (Соболева) назвался по названию альбома «Пинк Флойд» – Ума Гума.
Первая поездка
В это время хайр у меня какой-никакой отрос, и я мог уже надевать хайратник и в доказательство своей принадлежности к новому клану нацепил какие-то советские пацифистские значки, которые продавались во всех газетных киосках по 10–15 копеек и совершенно не пользовались у обычных граждан популярностью. Еще парочку нарисовал сам и вставил под круглое оргстекло, вытащив оттуда кадр из «Ну, погоди!».
Мое первое хипповое путешествие, поездка в Ригу летом 1984-го, была не стопом, а впиской в фирменный поезд, где мне пришлось охмурить молодую латышскую практикантку-проводницу, в результате чего Сольми выспался в вагоне, а я не спал всю ночь в ее купе, так что таскался потом, как плеть, по утреннему городу. Но восторг раннего солнечного утра в почти загранице с островерхими крышами все же подбодрил на первые два часа. Первую ночь мы провели вовсе не на вписке у тех герлов, что звали нас в Москве, а на лавочке в парке у Милды[7], у рукотворного ручья. Разбудили нас лучи фонариков в глаза. Но, к нашему неимоверному удивлению, менты удалились после проверки документов, всего лишь осведомившись, что мы тут делаем. Видимо, сыграли роль этюдники при нас. Заезжали в последующие дни на Гаую (у станции Лиласте) – ежегодное палаточное становище хиппарей в прибрежном сосновом лесу. Оно было основано в не тронутом туризмом месте рижанином Мишей Бомбиным (тоже покойным уже, одним из столпов Системы), где совершенно русалочьего, модельного вида герлы расчесывали волосы до пояса своим худющим приятелям, купались в красных водах озера и морозили ноги в воде совершенно безлюдного залива.
Миша всегда покровительствовал этому месту, сопротивлялся законным и не очень разгонам этого лагеря и тогда, когда был просто хиппи, и когда внештатником каких-то западных «голосов», и тем более когда был выбран депутатом в сейм независимой Латвии. Лагерь хиппи произвел на меня сильное впечатление.
Тут никто не прятал волосы под одежду или шапку, здесь не стеснялись своей наготы, здесь спокойно наслаждались дикой природой и не выгоняли незнакомцев. Такое было мое главное ощущение от этого первого визита сюда, оно закрепилось в виде идеала на несколько лет, пока я не столкнулся с совершенно противоположными явлениями и отношением на том же месте уже у следующего поколения вроде бы тоже хиппи…
На следующий день после найта на лавках в парке, через перекрестные созвоны удалось найти-таки тех герл, которые нас звали в Ригу. Одна из них жила около церкви Св. Екатерины, где мы провели несколько ночей, по утрам светски беседуя с ее родителями. Днем мы гуляли по Риге, любуясь старой архитектурой и рисуя ее, ездили в Юрмалу купаться, сидели на Домской площади в обществе других хиппи. Можно было бы сказать, что романтика выплескивалась из берегов, если бы не то обстоятельство, что я не ощущал внимания от попадавшихся герл. Сейчас вспоминаю по дневниковым записям, что девочки, хоть и с показной крутостью, были совсем юные, лет по 16–17, кажется, так что это объяснялось их возрастом, который был у них самый сумбурный, особенно учитывая ту степень свободы, которую они получили от родителей… Мы с Сольми рисовали переулки и торчащие шпили, как и все, в самой старой части латвийской столицы. Но восхищались архитектурной вычурностью и в то же время основательностью и лаконизмом многоэтажных домов в стиле модерн. Целая улица волшебства, правда, они его называли на немецкий манер югендстилем.
Домой я ехал своим первым стопом в Москву через Питер с Сэмом, питерским торчком, с которым мы познакомились в Риге. Этот Сэм был довольно самовлюбленным и нагловатым типом, но в минуты вдохновения на трассе пел «Синюю птицу» «Машины времени». Я бы сказал, что Макар ему в исполнении именно этой песни мог бы позавидовать.
От одного его восторженного пения мы согревались на холодном балтийском утреннем ветру. Да, я был с этюдником, и в принципе он должен был помогать автостопу и избавлять от лишних вопросов. Ну, художники и художники, они вечно волосатые, бедные, при этом уважаемые чудаки общества, но под утро машин просто не было, и нам пришлось ежиться на лавке у пустынной трассы, а потом для согрева идти вдоль нее пару километров. В Питере Сэм меня вписал к одному сильно волосатому киномеханику из кинотеатра «Колизей». Флэт был в буквальном смысле в центре коммуналки, даже посреди коридора, то есть это была комната, отделенная со всех сторон фанерными щитами от общего пространства коридора, в котором тем не менее оставили проходы с боков этой комнаты куда-то дальше в бесконечность двадцатикомнатной коммунальной квартиры. И дом был прямо в двух шагах от «Колизея», тут же, за углом Невского. С утра шли в «Сайгон» и «Гастрит», гуляли по городу, ходили на Казань (площадь перед Казанским собором), где сидело несколько человек волосатиков. Пробыли там пару дней и рванули в Москву.
Знакомства
Там же, на Гауе, я познакомился с Геной Саблиным, москвичом, только-только обрезавшим длиннющие волосы и игравшим под гитару из книжечки американской секты «Дети Бога»[8] пафосные, но простенькие песенки. Привело это к тому, что мы с ним и двумя его герлами в следующем или том же году ездили куда-то опять в Прибалтику сначала на подпольный и тоже в лесах слет такой же протестантской секты, а потом «врубали» людей на улице в божественные мудрости некоего американского «отца Давида»[9]. Как тогда тюрьмы избежали, можно объяснить только чудом! Это было, наверное, в Эстонии, точно не помню.
Осенью 1984-го я познакомился с творческой компанией на даче в Лианозове, которая обсуждала создание своего творческого объединения. Тогда хоть это и была территория Москвы, но дачно-деревенская застройка там еще преобладала. Ребятки были молодые и энергичные. Часть из них притусовалась впоследствии к хиппи, как Артур Арыч (снят даже документальный фильм «Арыч» о его житье-бытье в Москве и на даче в Симеизе[10]; фамилия у него двойная, очень дикая: Церих-Глечян) и Женя Парадокс, а часть всегда просто участвовала в выставках и концертах, как Авенир Казанский (фамилия такая) с женой Надей, но не тусовалась в нашей среде постоянно и не болела хиппизмом. Я потом сдружился с Авениром, частенько приезжал к ним на «Ждановскую» (теперь «Выхино»), где собиралось иногда много молодежи. Еще позже мы у них собирались для чтения вслух Евангелия с Поней, Шурупом и еще с полудюжиной ребят, при этом Авенир, у которого «один глаз на вас, другой в Арзамас» (видимо, был вставной), хоть и затягивал какой-нибудь глас пятый или «Славу…», сам над нами подхихикивал. Зарабатывал он в церковном хоре и игрой на флейтах в разных группах неэлектронной музыки (возможно, именно он познакомил меня с группой «Деревянное колесо»), но был любителем сальных анекдотцев. Родом он был из Сибири, небольшого росточка и для важности носил академическую бородку с усами. Главной достопримечательностью их с Надей комнаты была клизма с длиннющим шлангом, которая почему-то висела прямо на стене. Надя хоть и уважала мужа, который был ее намного старше, но постоянно громко и матом, что тогда было редкостью у девушек, ругалась с ним. Еще минусом был огромнейший черный ньюфаундленд. Его редко расчесывали и не всегда вовремя выводили гулять. Про то, чтобы мыть псину, и речи не было, поэтому в квартире стоял тяжелый смрад. Однажды, когда хозяева вдруг срочно разбежались по делам, меня попросили выгулять пса. Надо сказать, что я собак никогда не выгуливал, а единственный пес, с которым я дружил в жизни к тому времени, был соседский Рекс, который свободно, без ошейника, разгуливал по всем купавинским дачам, где калитки были открыты, ожидая подачек и ласки. Этому я решил тоже дать свободно побегать и, когда вошел в пустынный по осени парк Кусково, просто спустил его с поводка. Молодое животное тут же резко рвануло, как ракета, вперед и через пять минут уже переплывало протоку очень изрезанного кусковского пруда, вокруг которого мне пришлось бегать два часа в надежде изловить зверюгу. Пес прекрасно наигрался и еле-еле дал себя посадить на поводок. Я и сам наполовину был мокр от того, что временами сползал в воду, и от брызг отряхивавшегося мастодонта.