Виталий Забирко – Все пули мимо (страница 41)

Как кто меня за кадык, что за ружейный затвор, в сердцах дёрнул! Таким глотком полпузыря водки в меня вошло, что вместе с лавиной этой и затычки ушные в желудок по счёту «раз» блымснули. Только ощущение от несуществующих проводков плейера, леской рыболовной туго натянувшихся при глотке, в ушных проходах осталось. Подозреваю, будь у меня одно ухо, то через него в желудок и сам плейер воображаемый втянуло бы.

— Ух! — перевожу дух. — Чего это со мной приключилось?

— Это от перепада давления при наборе высоты, а затем снижении самолёта, — спокойно объясняет стюардесса.

— Ладно, — начинаю в себя приходить. — Сама понимаешь, что я сейчас не в форме, — откровенничаю. — Вот как через полчасика оклемаюсь, тогда мы с тобой и погудим знатно.

Тут она глаза круглые делает и говорит:

— Я, вообще-то, не против. Однако, Борис Макарович, мы уже приземлились, ваши сопровождающие таможню прошли, вас ждут.

Я очумело в иллюминатор выглядываю. Лётное поле бесконечное — чуть ли не до горизонта, громадные суперлайнеры на нём стоят, среди которых наш самолётик букашкой никчемной затерялся. И хоть ни здания аэропорта, ничего другого, кроме лайнеров, особо впечатляющего не вижу, всем нутром, с водкой в нём булькающей, понимаю — я на земле французской. Во, блин!

Перевожу глаза на стюардессочку, пару раз туда-сюда взглядом по округлостям аппетитным прохожусь — однако ничего меня не возбуждает. Ноль эффекту. Никакой реакции ни мужского начала, ни мужского конца — аут полный.

— Эх, жаль! — говорю искренне. Ежели бы хоть одна клеточка во мне откликнулась, ждали бы меня «сопровождающие» до завтрашнего утра.

— Дела, дела… — уже фальшивлю. — Ничего, милашка, на обратном пути мы всё наверстаем.

Встаю с кресла, подмигиваю ей на прощание и направляюсь к выходу.

35

Да уж, французская таможня — не наша! Не знаю, чем я им не по душе пришёлся — то ли тем, что под хмельком хорошим, то ли полное отсутствие багажа насторожило, — но мурыжили они меня долго. Это у себя в городе я король — кого угодно куплю, кого угодно в грязь втопчу. Здесь порядки иные: хоть и капитализм махровый, однако перед законом все равны, разве что президент наш без обыска границу воздушную миновать может. Меня же и просвечивали, и обыскивали, и раздевали, и отпечатки пальцев снимали… Видать, Бонза им здесь основательно нагадил, если с «зятьком» так обращаются.

Наконец не выдержал я, Пупсику о помощи взмолился. Может, врал он всё насчёт расстояния, иначе почему в самолёте мне не помог, когда уши напрочь заложило?

Пупсик не отозвался, однако по доселе пасмурным и замкнутым мордам таможенников, вдруг приветливостью неожиданной расцветшим, понял: начал малец им «лекцию читать» об уважении к моей персоне. И минуты не прошло, как в комнату, где таможня французская мне шмон устроила, какой-то хмырь штатский заметается, паспорт возвращает, извинениями на ломаном русском рассыпается. Мол, обознались-де они, меня за разыскиваемого Интерполом известного мафиози российского ошибочно приняли.

— Бывает… — бурчу я недовольно и начинаю одеваться. — У меня тоже однажды подобный прокол был. Снял на танцульках маруху лет тринадцати-четырнадцати — думал, девочка нецелованная. А на поверку такой шмарой отпетой оказалась — клейма ставить негде.

Челюсть от моих откровений у штатского отпадает, застывает он ошарашено, глазами на меня блымает. То ли не понял меня со своим ломаным русским, то ли сразил я его этим случаем, экстраординарно сопоставимым, наповал.

Я его отечески по плечу похлопываю — мол, ничего, в другой раз со мной ещё не так обмишуришься, — и к двери направляюсь. А все таможенники, как по команде, во фрунт вытягиваются, мне честь отдают. Небось, по реакции штатского на мои слова вообразили, что я какой-нибудь принц голубых кровей, путешествующий инкогнито.

— Вольно, — разрешаю им на прощание.

Только я из зоны таможенного досмотра выхожу, как мои «гориллы» окружают меня и эскортом почётным, что посла какого высокопоставленного, через всю толпу к выходу из аэропорта ведут. Чётко деньги отрабатывают — пентаграммой кабалистической вокруг меня чуть ли не строевым шагом вышагивают, и, что удивительно, передние словно глаза на затылке имеют. Стоит мне шаг в сторону сделать либо приостановиться, как и эскорт мои движения синхронно повторяет. Пока к выходу шли, раз пять я их слаженность проверял — ни одного сбоя. Наверное, если бы танцевать начал, они бы вокруг меня такой кордебалет устроили — почище «Лебединого озера». В общем, на толпу аэропортовскую я впечатление ещё то произвёл — что зайцы зазевавшиеся пассажиры из-под ног «горилл» прыскали.

Выходим на свежий воздух, гляжу, а уж и сумерки сгущаться начинают. Моб твою ять! Похоже, из-за таможенников сегодня только ночной Париж и увижу…

А возле выхода у лимузина шикарного нас Сашок с «бухгалтером» поджидают. Правда, между ними ещё какой-то французишка мелкорослый с чисто национальным шнобелем затесался. Как узрел меня французишка этот, шаг навстречу делает, в улыбке доброжелательной расплывается, руку ко мне тянет.

— Пескарь Борис Макарович, — представляет меня Сашок. — А это мсье Серж Курвли — президент нашего парижского филиала.

— Серьйожа Курвлин, — поправляет Сашка француз. — Так по-русскому. Потомокль белая иммиграция.

«Да уж, — думаю, руку пожимая, — наградили тебя предки фамилией. Похлеще моей будет, белая ты сволочь недобитая!» Собственно, ни к нему, ни к его предкам я особых претензий не имею, но менталитет совковский во мне сказывается. Однако и он тоже хорош, нашёл, чем хвастаться. Кроме имени да фамилии паскудной, ничего-то русского в нём и не осталось — ишь, носяру какую отрастил!

Садимся в лимузин. Я, мсье Серьйожа, Сашок и «бухгалтер» в салоне размещаемся, один из телохранителей, самый амбалистый, к шофёру в кабину подсаживается, а четверо остальных в драндулет малогабаритный, что позади лимузина стоит, ныряют. И по тому, как их пиджаки во время «ныряния» топорщатся, просекаю, что все при «пушках». И как они только оружие, недоумеваю, через таможню сверхбдительную протащили? Впрочем, наверное, их уже здесь мсье Серьйожа снабдил.

Едем. Мсье Серьйожа на какой-то смеси французского с белогвардейским булькочет, красоты Парижа взахлёб описывает, но я не прислушиваюсь. Башка после водки, натощак в самолёте выпитой, трещит. Оглядываю салон, вижу бар встроенный. Не спросясь, руку протягиваю и самым наглым образом дверцу бара открываю. Бутылок — тьма, зато из закуси — шаром покати. Сказано — Европа… Мне бы сейчас огурчика солёного или рассолу…

Мсье Серьйожа на миг замолкает, затем предлагает:

— Чито Бори желать? Русский водка, французский коньяк, шампань?

— И пиво тоже… — бормочу удручённо.

— Пиво нетуль, — сокрушённо разводит руками мсье Серьйожа. — Я не догадаться…

— Тогда минералки, — вздыхаю тяжко.

Мсье Серьйожа озадаченно переводит взгляд на Сашка — видно, в его белогвардейском лексиконе совковский сленг напрочь отсутствует.

Не вдаваясь в объяснения, Сашок сам достаёт из бара бутылку какую-то, откупоривает, но в стакан налить не успевает. Я бутылку отбираю и начинаю прямо из горла садить. Затем голову наклоняю и остатки воды на неё выливаю. Пузырьки шипучие что изнутри, что снаружи в башку шибают, мозги чуток проясняют.

— Фу-ух… — говорю расслабленно. — Кажись, полегчало…

Мсье Серьйожа глаза в сторону корректно отводит и, как ни в чём не бывало, продолжает зудеть с прононсом, благо, нос у него знатный:

— Мы ехать Елисейские поля. Видеть Триумфальный арка…

Вытираю голову платком, в окно выглядываю. Ночь, поток машин в пять рядов, огни реклам да витрин магазинов по обочинам. И всё. Ни черта больше не видать.

— Какой там на хрен Триумфальный арка! — взрываюсь. — Завтра при свете дня покажешь. А сейчас я всю твою культурную программу ломаю. Нам бы пожрать да поспать. Только ресторан найди такой, чтоб с видом на Эйфелеву башню. Смотреть её хочу.

Мсье Серьйожа замирает остолбенело, но Сашок ему моё требование на французский переводит. Как подозреваю, в более мягкой форме.

Кивает мне мсье Серьйожа, улыбается.

— Понимать желание. Устать дорога.

Затем к шофёру окошко открывает и начинает что-то говорить.

Я снова в окно выглядываю и наконец хоть какую-то достопримечательность вижу. Как раз возле парка ухоженного проезжаем, а в его глубине полукругом громадный такой дворец, снизу подсвеченный, высится.

— Дворец Шайо, — объясняет Сашок, пока мсье Серьйожа указания шофёру даёт.

Мне, в общем-то, по фене, как он там называется. Но хибарка, как со стороны посмотреть, клёвая. Одним словом, нищак.

Ресторан мсье Серьйожа выбрал ничего себе, престижный. На каком-то там этаже современного здания высотного с видом обалденным на Париж ночной. Публика здесь степенная, чопорная, чуть ли не все во фраках, ну и обслуга ей под стать.

Провёл нас метрдотель в кабинку с окном на всю стену, усадил. «Гориллы» мои, естественно, неподалёку устроились, и старший сразу шторой кабинку нашу задёрнул. Нечего, понимаешь, глазеть на нас аристократишкам местным. Чай, не цирк.

А далее всё по европейским стандартам покатилось. На меню, официантом предложенное, я, естественно, рукой в сторону мсье Серьйожи махнул, мол, на его вкус надеюсь. Будь там даже по-русски пропечатано, что я в названиях блюд «а ля франсе» смыслю? Я ведь не Пупсик.