Виталий Забирко – Все пули мимо (страница 31)
Повитал я, повитал в облацех горних, затем перевесился в темноту и Сашку командую:
— Делай, как я!
Долго он там валандался с непривычки к штучкам-дрючкам Пупсика, но наконец голова его над краем стены появилась. Ухватился он руками дрожащими за край, да так неуклюже, что провод сигнализации порвал. Впрочем, само собой, никакого воя сирены не последовало. Сигнализация ведь ещё раньше сработать должна была, когда я на стену взобрался, да провода коснулся.
Сидит на стене Сашок, отдувается, ртом воздух ловит, словно только что в противогазе по армейским нормативам на стометровке выложился. Вот так вот посмотришь на него со стороны, ну никогда не скажешь, что этот уверенный в себе молодец может когда-либо растеряться. Не свойственно таким людям это чувство, не знакомы они с ним. Но сейчас смотрит на меня глазами круглыми, моргает подслеповато и вопрошает, заикаясь:
— С-слушай, а… а к-как эт-то м-мы?..
— Обыкновенно, — пожимаю я плечами, будто другого способа лазать по стенам и не знаю. — А что, можно как-то по-другому? Давай попробуем.
Перевешиваюсь я в парк вниз головой и теперь уже на карачках по стене к земле шествую. Что характерно, Сашок за мной тем же способом тараканьим спустился. Во мы ему с Пупсиком голову заморочили!
Встаю я на землю ногами крепко, а Сашок, когда выпрямляется, пошатывается. Как понимаю, не совмещаются в нём материалистическое воспитание с сюрреалистической действительностью. Что, значит, быть стопроцентным атеистом — не имеют для него права на существование силы потусторонние, и баста. Хоть убей.
— Всё, — говорю, — шутки в сторону. Теперь игра серьёзная пойдёт.
Что ценю в Сашке, так это умение в экстремальных ситуациях собраться, отринуть всё постороннее и потустороннее и сконцентрироваться на конкретной задаче. Преображается он мгновенно, уверенным движением «пушку» из-под мышки выхватывает и тут же глушитель к ней прикручивает.
— А вот сейчас, — говорит твёрдо, — даже если ты о телекамерах не врёшь, я действовать буду.
— Будь по-твоему, — плечами пожимаю. — Только зазря свою «пукалку» в ход не пускай.
Тенью Сашок вперёд скользнул и стал от дерева к дереву бесшумно красться. Хмыкнул я и вслед за ним напрямик пошёл. Спокойно так, не таясь, будто на прогулке.
Услышал Сашок шорох моих шагов за спиной, обернулся и цедит зло:
— Делай, как я, если пожить ещё хочешь.
— Это ты напрасно так думаешь. В парке никого нет, никто нас не услышит и не увидит. Дело наше в особняке начнётся.
Не стал мне Сашок возражать, но и не поверил, так до самого особняка и крался. Хотя, спрашивается, какой дурак после полуночи по холодине в парке гулять будет? А патруль выставлять при такой технике, с точки зрения здравомыслящего человека, совершенно бессмысленно. «Секьюрити» Бонзы хоть и все кресты массивные на золотых цепях на шеях носят, однако в деле охраны прагматики сугубые, в чертовщину не верят. И напрасно. Раз уж крест повесил — изволь веровать.
К особняку, естественно, подходим с чёрного входа, хотя, по мне, можно и с парадного — настолько в способностях Пупсика уверен. Однако временно инициативу Сашку предоставляю — пусть порезвится. Да и посмотреть на его умение любопытно.
Метрах в пяти от дома, у ёлочки Сашок жестом меня останавливает, в два прыжка бесшумных стены достигает и к ней спиной прилипает. Правая рука у него с пистолетом вверх поднята, а левая осторожно так это дверь приоткрыть пробует. Ну один к одному кадр из фильмов детективных. Естественно, ни фига у него с дверью не получается, поскольку только идиоты на ночь двери дома не запирают. Тем более в такой ситуации.
Гляжу, Сашок по своим карманам похлопал и кривится недовольно — очевидно, отмычку в этот раз с собой не прихватил. Начинает он тогда на ногах раскачиваться, и тут я осознаю, что он плечом дверь вышибать собирается. Во разошёлся, что кот дворовый, мясо почуяв. Как понимаю, он сейчас в состоянии камикадзе находится — лишь бы до горла Бонзы добраться, а там — трава не расти.
— Сдурел, что ли? — говорю вполголоса и открыто к двери подхожу. — Мне твоё самопожертвование ни к чему — тут такой тарарам поднимется, что Бонза и ускользнуть может. А я хочу его тёпленьким взять да в глаза посмотреть. Так что под танк в следующий раз бросаться будешь.
Прикладываю руку к замочной скважине и, что Иван-дурак, своё «по щучьему велению» заказываю. Щёлкает тихонько замок, а у Сашка морда опять так вытягивается, что в фотографию «шесть на девять» ну никак не влезет. Разве что в «девять на двенадцать».
— Прошу, — говорю. — Только, будь добр, тихо и без крови.
Переводит дух Сашок, настраивается, «пушку» обеими руками берёт и мне головой кивает, мол, открывай.
Ну, думаю, дров он сейчас наломает… И вдруг словно что-то щёлкает у меня в черепушке, будто Пупсик или кто другой там тумблер переключает. А чего я, собственно, переживаю, сколько там дров Сашок наломает? Со мной-то ничего случиться не может — заговорённый я! От понимания этого настроение моё что ртутный столбик термометра от огня вверх прыгает, весёлость дикая хмелем по жилам разливается, и даже нечто вроде азарта появляется — пусть парень повеселится, меня потешит.
— Будьте любезны! — усмехаюсь Сашку и жестом театральным перед ним дверь распахиваю.
Что пружина Сашок внутрь дома влетел. Хрясь, хрясь! — слышу там удары приглушённые, а затем — тишина.
Вхожу за ним в дом и картину следующую наблюдаю: двое «секьюрити» на креслах развалились, головы запрокинувши и ручки-ножки раскинувши, а между ними стул стоит с доской для нард, и партия неоконченная на ней. Представляю их последнюю реакцию: распахивается внезапно дверь, на ключ запертая, а за ней никого — лишь ночь в проёме. Только ветерок оттуда холодный вроде дунул и тут же силой нечистой бац, бац! — по кадыкам… Во умора! Ежели по позам «секьюрити» судить, вряд ли они партию в нарды когда-либо доиграют. Разве что на тучках небесных.
— Ты их что — насовсем? — на всякий случай спрашиваю. Жалко всё-таки, как-никак соратниками были.
— Вскрытие покажет… — бурчит Сашок, ребро ладони потирая. Не совсем, видно, у него крыша после штучек Пупсика поехала, если чувство юмора прорезается.
Ну и деньки у нас напряжённые предстоят! Завтра вице-премьера отставного в макинтоше цинковом в столицу отправим, а послезавтра охранников наших по известному ритуалу помпезному провожать будем. Не жизнь — сплошные праздники!
Дальше всё как по маслу пошло, без особых приключений. Ни в коридорах, ни на лестнице никого не оказалось — да и в честь чего здесь охрану на ночь выставлять? Чай, не тюрьма. Поднимаемся мы на второй этаж, в коридор выходим, и вот тут-то я в растерянности, что в ступоре, и застываю. А куда идти, собственно? Привык, понимаешь, что Бонза меня только в своём кабинете принимает, вот и припёрся, по пути привычному, под самые двери, будто он и среди ночи здесь сидит и нас ждёт. Что значит, стереотип мышления! Небось, спит Бонза в своём апартаменте царском, в две дырочки посапывает и ни ухом, ни рылом не ведёт. А ты пойди найди его в особняке — вон дверей-то сколько. Будешь в каждую соваться, такой переполох поднимется…
Стою я, значит, в пустом коридоре, на двери кабинета что баран на ворота новые пялюсь, и вдруг моё зрение как бы раздваивается. Вроде бы я всё ещё и здесь нахожусь, но в то же время вроде бы и в кабинете Бонзы оказываюсь — и тут, и там всё вижу. А в кабинете Бонза с Иван Иванычем сидят и нашу с Сашком судьбу решают. Гляжу, на столе карта области расстелена, Ваня, трижды секретный, по ней пальцем корявым водит и рассказывает, на каком поезде и куда мы нынче направляемся. Не спят наши благодетели-работодатели, не до того им. Ишь как задницами по креслам ёрзают — ха-арошими мы с Сашком гвоздями там угнездились…
Не-ет, нормально у меня тогда на площадке хоппера шарики-ролики в черепушке сработали, всю ситуацию прокрутив. Не зря, видать, три месяца в «оперотделе» штаны протирал — кое-чему научился…
— Вот мы и у цели, — спокойно так резюмирую для Сашка, а про себя Пупсику командую, чтобы он опять нас «видимыми» сделал. Игры закончились, а то как же я в глаза Бонзе смотреть буду? Впрочем, я-то смогу, но весь смак в том, чтобы и он меня видел!
Оглядываюсь на Сашка, улыбаюсь ему до ушей и советую, позу его напряжённую замечая:
— Расслабься, Александр. Дело-то плёвое осталось…
И дверь небрежно ногой распахиваю.
Честно говоря, думал «клиенты», нас узрев, что на картине «Не ждали» статуями замрут, глаза выпучивши и хлебальники разинув. Ну, положим, с Бонзой именно такая беда и приключилась, а вот Иван Иваныч себя нестандартно повёл. Не ожидал я от него, вечно медлительного, прыти такой. Мгновенно он сориентировался, что мячик со стула в высоком прыжке сиганул, а сам ещё в полёте «пукалку» выхватил и по дверям «чихать» начал. Но и Сашок мужик тоже не промах — на пол уже не Иван Иваныч приземлился, а тело его грохнулось, ещё в прыжке с душой расставшись.
Быстро они между собой разобрались — я и глазом моргнуть не успел. И тихо: лишь «пок-пок» со стороны Ивана Иваныча донеслось, а ему почти в унисон Сашок из-за моей спины тем же ответил. Эх, жисть наша копейка! Мгновение назад все были живы-здоровы, а через секунду, глядь, уже и труп нарисовался, кровь под ним пятном растекается, да и второй «клиент», судя по виду обморочному, в мыслях себе саван шьёт.