Виталий Забирко – Все пули мимо (страница 11)

Подъезжаю к усадьбе Хозяина, по привычке ставлю машину у ворот и только собираюсь вылезать, как меня по сотовому телефону Сашок вызывает.

— Здравствуй, Борис, — говорит. — Ты свою машину у ворот припарковал?

— Естественно, — бурчу.

— Въезжай на территорию и к гаражу подруливай, — говорит. — Тебя пропустят.

Гляжу, действительно, ворота начинают распахиваться, а «секьюрити» с вышки над воротами мне ручкой приглашающе машет.

Во дела, думаю. Впервые сподобился к Хозяину на собственных колёсах въехать. К чему бы это? Может, по должности положено? Так ведь вчера машину здесь оставлял, а вроде четвёртый день при должности… Будем надеяться, что это не очередные «выверты» хозяйские, а просто вчерашняя «бухгалтерская» проверка меня возвысила.

Впрочем, долго по этому поводу сушить мозги некогда, въезжаю на территорию и к гаражу подкатываю. У пандуса Сашок стоит, меня ждёт. Одет с иголочки, как на приём к президенту, разве что не во фраке, и в руке кейс-«дипломатишко» махонький такой, что игрушечный.

Останавливаюсь я, вылезаю из машины и руку Сашку протягиваю. Что банан обезьяний сую, не побрезгует ли? Нет, поручкались мы с ним как старые приятели — то есть без официоза или там теплоты особой — буднично так это, словно всю жизнь друг друга знаем.

Я, естественно, молчу, жду указаний. А Сашок в сторону отходит и начинает мою машину осматривать. Да придирчиво так, что твой цыган кобылу. Вижу, не очень ему скаты нравятся. Оно и понятно, не новяк, специально не менял, когда у Хари купил, чтобы, значит, свои же ребята меня не ущучили, откуда, мол, бабки достал. Впрочем, не помогла тогда эта хитрость, ну а сейчас просто времени не было заменить.

— Ладно, — машет рукой Сашок, — не та он фигура, чтобы пыль ему в глаза пускать. Сойдёт и так. Поехали.

Открывает дверцу, «дипломатишко» на заднее сиденье забрасывает и сам садится. Ошибся я. Как по мне, так нормальный по величине кейс оказывается, просто в руках у Сашка он что игрушечный.

— Куда? — спрашиваю, выруливая за ворота.

— В центр, — неопределённо бурчит Сашок. — Там подробнее проинструктирую.

В центр, так в центр, думаю, только не очень мне нравится такой разговор. Он что, меня вместо личного шофера использовать собирается? Ни хрена себе — повышение по службе… Но молчу.

И Сашок молчит. Как понимаю, натура у него такая. Не любит попусту трепаться, зато руками-ногами такое вытворяет, что другой краснобай это его умение на свой язык трескучий не раздумывая сменял бы да ещё приплатил.

Короче, едем, молчим. Но я постепенно завожусь. И знаю ведь, что молчание — золото, на себе вчера испробовал, но вот чтобы так вот: полчаса баранку крутить и парой ничего не значащих фраз не переброситься? Нет уж, увольте, не понимаю.

Наконец приезжаем в центр, на площадь имени вечно живого, где он и сам стоит десятиметровым медным изваянием. Ва-аще повезло мужику — в мире, небось, никто подобных почестей не удостаивался. В какой город у нас не приедь, можешь и не спрашивать, как центральная площадь называется и высится ли на ней монумент рукопростёртый.

От таких мыслей мне невольно детство золотое вспомнилось, как пионером у постамента в почётном карауле стоял с рукой, задранной выше маковки, а прохожие на нас гляделки таращили. И ведь горд был до беспамятства, что караул нёс. Вот Сёмку, который машину мне мыл, хрена с два заставишь так стоять. Разве за баксы.

Вспомнил я всё это и чуть не брякнул: «Никак цветочки возлагать к памятнику приехали?» Но глянул на Сашка, увидел лик его каменный да непроницаемый, и язык к нёбу присох. Нет, думаю, молчать буду. Но ежели и он в молчанку играет, по-другому его подколю. Раз дорогу не указывает, покатаю вокруг памятника.

Но только правый поворот включаю, как Сашок мгновенно реагирует. Губы разлепляет и командует:

— Нам прямо.

Ну вот, думал, он в прострации, а, оказывается, ни фига подобного. Ладно, еду прямо. Естественно, тут же сзади кто-то клаксоном начинает бибикать. Гляжу в зеркальце: водила «жигулей» задрипанных разоряется, и по мимике определяю, что самое мягкое слово у него в мой адрес — это «козёл». А вот это он зря. Когда я оказываюсь в его положении, то тоже трёхэтажно водилу передней машины крою. Но, честное слово, будь у меня сейчас время, за «козла» он бы ответил.

— Теперь направо, — говорит Сашок.

Сворачиваю, но в зеркальце больше не смотрю. Представляю новую реакцию того водилы, что сзади, и мне тошно.

— Прямо, — продолжает командовать Сашок. — Налево. Стоп.

Торможу резко, и как пелена с глаз слетает. Ехал-то я от площади, практически ничего перед собой от злости не видя, на одной интуиции. А мы, оказывается, подкатили к Дому печати, огромному шестнадцатиэтажному зданию, оставшемуся в наследие от совка. Да уж, бабахали тогда сооруженьица будь здоров! Прямо гигантоманией болели: что этот домина, что памятник на площади. Оно и понятно — денежки-то ничьи были, народные то бишь. В карман себе не положишь, значит, можно и на ветер пускать. Сейчас фигушки кто на строительство такое отважится, поскольку вся «капуста» уже не ничья, а при деле, у «деловых» то есть. У нас. А нам — что искусство, что печать — всё по фиг. Взять хотя бы Бонзу. Что он, вольтонутый, что ли, баксы, допустим, в космос выбрасывать, когда ему больше тёлки малолетние нравятся, чем корабли космические?

Пока я на здание таращился и кумекал, чего нам здесь надо, Сашок взял с заднего сиденья кейс свой и в меня взглядом вперился. А взгляд у него на этот раз ва-аще странный: вроде бы оценивающий меня как вещь какую-то, но, одновременно, заранее явно недовольный этой оценкой. Будто я не человек, а заноза в заднице, от которой хотел бы, да не избавишься.

— Ладно, — наконец вздыхает он и кривится, словно водки «несвежей» глотнул, — идём. Только чтоб я от тебя ни слова не слышал.

Заходим мы в фойе — огромное такое, что зал кинотеатра, но пустое. Раньше на входе наверняка привратник стоял, документы проверял, чтоб, значит, никто секретов социалистической печати не стибрил и не удумал какую-либо прокламацию антисовковскую тиснуть. Теперь в фойе никого — входи, кому не лень, публикуй, что хошь, только «капусту» отваливай.

Сашок уверенным шагом идёт через фойе, ну а я, естественно, пристраиваюсь в кильватер. Вижу, к лифтам направляемся: в стене четыре ниши, а простенки между ними указателями пестрят, чтоб понятно постороннему было, на каком этаже редакция какой газеты находится. А указателей этих не меньше полусотни — чёрт ногу сломит, пока в них разберётся. Ишь, как пресса расплодилась — при совке и десятка газет в городе не насчитывалось! И это при том, что их никто не выписывает — по своему подъезду знаю, где все почтовые ящики в прошлом году шантрапа посрывала, и дворничиха потом неделю на мусорник перетаскивала. Во феномен дерьмократии — небось тиражи у газеток в лучшем случае до сотни дотягивают. А названьица-то какие, глаза разбегаются: «Тюрьма и воля», «Дети Вселенной», «Интим»… Обалдеть можно. Вот «Дурдома» только среди них не оказалось. А неплохо бы и такую газетку выпускать. Я бы выписал.

Почитал Сашок указатели, нашёл нужный, и поехали мы в лифте на шестой этаж. Вышли в коридор, и здесь Сашок свой шаг уверенный несколько замедлил, таблички на дверях читая. Выбрал он дверь с табличкой «Жизнь города». По мне, лучше бы в «Интим» заглянуть, но выбирать не приходится. Сегодня не я музыку заказываю.

Толкает Сашок дверь, и мы оказываемся в приёмной газеты. Налево дверь с табличкой «Директор», направо — «Главный редактор», напротив секретарша сидит, что-то на допотопной пишущей машинке стрекочет.

— Здравствуйте, — прерывает она стрекотание. — Вы к кому?

Сашок на неё ноль внимания, хотя мог бы и обратить — девочка, в общем, ничего. Мордочка с макияжем, и фигурка соответствующая, хоть и худоватая даже по нынешним эталонам. Я бы не против и задержаться, языком потрепать — авось и наклюнулось бы что, но Сашок уже дверь главного редактора распахивает. А поскольку мне никаких особых указаний не следует, то вынужден идти за ним. Но удержаться я всё-таки не смог и многообещающе подмигнул секретарше. Мол, на обратном пути может что и обломится.

Самое удивительное, что секретарша и не подумала рыпаться, чтобы, значит, дверь главного редактора, как амбразуру, телом закрыть и никого без доклада не впустить. Плечиками передёрнула, опять уткнулась носом в пишущую машинку и застрекотала. Лишь ушки зарделись что маков цвет. Нет, мне здесь точно может подфартить. А то путанки гостиничные в последнее время стали что-то приедаться. Уж больно опытные да всезнающие. Хочется чего-нибудь постненького, типа этой воблочки суховатой…

Кабинет у главного редактора просторный, светлый. Вдоль трёх окон длинный стол, обставленный со всех сторон стульями, — надо понимать, здесь летучки проводятся. А сам он — громадный мужик (даже поболее Сашка будет) с квадратной красной рожей, отнюдь не интеллектуального вида, как приучили нас фильмы о газетчиках, — сидит в углу за отдельным столом и что-то споро ручкой по макету газеты чёркает. Как по мне, так не «глав. ред.» он, а «главвред» — поскольку сейчас в газетах одни пакости печатают.

Сашок подходит к нему, садится напротив, на колени кейс кладёт. Молча. Ни «здрасте» тебе, ничего не говорит. Вижу, такое дело, и я у стола длинного на стул присаживаюсь и локоток так это с достоинством на столешницу водружаю.