Виталий Забирко – Статус человека (страница 50)
Косташен даже не обратил внимания на сильную жару и духоту, встретившие его в холле гостиницы. Ему и на самом деле казалось, что он вошел с мороза в теплое помещение. Поднявшись на свой этаж, он распахнул дверь номера и застыл от неожиданности.
Его ждали. В креслах посреди комнаты сидели три человека в серых комбинезонах. При его появлении они встали. В одинаковой одежде они казались безликими, хотя Косташен машинально и с каким-то удивлением отметил, что все трое молоды и двое из них женщины. По его мнению, безликость не могла быть молодой и тем более характеризовать женщину.
— Ода… — проговорила одна из женщин, и Косташен с изумлением узнал Бритту. Комбинезон странно преобразил ее, сделал чужой, незнакомой, снежанской. Будто она всю свою жизнь прожила здесь.
Одам перевел взгляд на остальных. Их он не знал.
— Здравствуйте, Косташен, — сказал парень. Девушка кивнула. Взгляд у обоих был открытый и дружелюбный.
Косташен не ответил. Он нервно прошелся по комнате, искоса бросил взгляд на непрошеных гостей, затем на все еще открытую дверь.
— Чему обязан? — раздраженно спросил он. Парень с девушкой обескураженно переглянулись.
— Ода… — попыталась было смягчить резкость Косташена Бритта.
— Чему обязан?! — повысив голос, оборвал ее Косташен.
— Мы пришли, чтобы помочь вам разобраться в положении, сложившемся сейчас на Снежане, — просто сказал парень.
— Да? — желчно заметил Косташен. — Это через неделю после того, как мы оказались в Черном Коконе? Долго же вы собирались!
Парень покраснел, но взгляда не отвел.
— Здесь мы виноваты, — прямо сказал он. — В суматохе просто как-то выпустили из виду… Но сейчас мы готовы ответить на все ваши вопросы.
— На все?! Тогда ответьте мне, когда я смогу, наконец, вернуться на Землю!
Парень смотрел ему прямо в глаза, и было видно, что в его взгляде начинает закипать что-то холодное и жесткое.
— Боюсь, что никогда.
Никогда. Косташен сцепил зубы. Вот и сказано это слово. Он отвернулся и подошел к разблокированной оконной стене. В густых сумерках городок казался чужим, безлюдным и равнодушным. Он содрогнулся. Видеть его не хотелось.
— Давайте сядем, — предложил парень. Косташен заблокировал окно и повернулся.
— Я уже сам во всем разобрался. Чему еще обязан?
Парень с девушкой вновь недоуменно переглянулись. Она успокаивающе положила руку ему на плечо. Бритта беспомощно посмотрела на них, затем на Косташена.
— Ода, — сказала она. — Нас переселяют из гостиницы. Ее сейчас начали готовить для…
— …иновариантов! — закончил за нее Косташен. Бритта удивленно вскинула брови. Она не поняла. Зато те, двое, поняли. Лица у них стали чужими и холодными. Щека у парня дернулась, будто его ударили.
— Не за этим они пришли! — крикнул Одам Бритте. — Они хотят, чтобы мы тоже стали иновариантами! А молодые люди знают, что их действия противоречат закону?
— Какому закону? — тихо спросил парень. Он пристально рассматривал Косташена. Видно было, что разговор ему не нравится, и не такого разговора он ожидал.
— Не делайте из меня дурака! — взорвался Косташен. — Вы что, думаете, я не знаю, зачем существует Комитет статуса человека? И что эта ваша акватрансформация является преступлением против этого статуса?
— Каким преступлением? — еще тише спросил парень. Он по-прежнему не отводил пристального взгляда от Косташена.
— Против человечества! Вам, вижу, режут слух столь высокопарные фразы?!
— Ода! — с болью в голосе проговорила Бритта. — Как ты можешь! Это же делается ради детей!
— Ради детей?! Но почему ради столь возвышенной цели я должен становиться калекой? А эти руки… — Он посмотрел на свои тонкие, выхоленные руки крелофониста. — Кто мне даст гарантию, что эти руки, не мои руки, а достояние всего человечества, руки, которыми восхищается мир, останутся в целости и сохранности?
Бритта вздрогнула и вскинула на него широко открытые глаза. Парень с девушкой побледнели.
— И не говорите мне о регенерации! — перешел на крик Косташен. — Кому я буду нужен с регенерированными руками, если их придется вначале учить хотя бы держать ложку с вилкой!
— Идем отсюда, — сказала девушка парню, не глядя на Косташена. На ее лице проступила брезгливость.
— Идем, — кивнул парень.
У двери он пропустил девушку вперед и обернулся.
— Вы много здесь говорили о человечестве, о законах и преступлениях, — сказал он. — Так вот, мне бы хотелось, чтобы вы уяснили себе одно: на всю оставшуюся жизнь человечество для вас будет сосредоточено на Снежане. Другого человечества нет и не будет. И что является преступлением против него, будет определяться здесь. Точно так же, как и ценность ваших рук.
Косташен заскрипел зубами.
— Неделю назад они восторгались моими руками, — сказал он Бритте. — А сегодня они готовы их отрубить топором!
— Перестань! — закричала Бритта, зажимая уши руками. — И сядь! Мне нужно с тобой поговорить…
Косташен ошеломленно посмотрел на нее. В таком возбуждении он еще никогда не видел Бритту. Он машинально, вырастил кресло и упал в него.
— Руки рубить, говоришь? — начала она, нервно ходя по комнате. Она обхватила себя руками, будто ей было зябко. — Эти люди готовы головы на плаху положить, лишь бы дети не прошли через все это. А ты… — Бритта остановилась и с болью посмотрела на Косташена. — Раньше я старалась не замечать подобных взбрыкиваний твоего не в меру раздутого самомнения. Раньше это никому не мешало. Да и все тоже относились к нему снисходительно. Как же, мировая знаменитость! Ты вознес себя и крелофонию на пьедестал, выше которого, как тебе кажется, ничего нет и не будет. И, по-твоему, так будет всегда и во веки веков! Не перебивай! — оборвала Бритта пытавшегося что-то сказать Косташена. — Я всегда тебя выслушивала, выслушай один раз ты меня. Да, ты прав. Искусство вечно, и ты большой мастер крелофонии. Но то, что в нашем веке вызывает восхищение, на потомков может не произвести впечатления. Что ты знаешь, например, об опере? Только то, что в музее театрального искусства изредка дают представления? А что ты знаешь о балете, не современном, а классическом, разница между которыми настолько же велика, как между цирком и скоморохами или театром и балаганом. Никто сейчас не поет серенад, не рассказывает речитативом caг, не устраивает поэтических турниров; ушли в предание такие инструменты, как лира, гусли, волынка, зурна; нет сейчас сказителей, барды и художники не имеют ничего общего с теми, кого так называли раньше. В Прадо ты даже не захотел пойти посмотреть на настоящую живопись, потому что современный художник работает не красками, кистью и мольбертом, а оперирует нелинейной оптикой, создавая картины объемной светописи. А что ты знаешь о великих актерах и исполнителях прошлого? Что ты знаешь о Паганини, Карузо, Шаляпине, Бакстере? Только то, что они были, что ими восторгались? Но ведь тебя сейчас не затащишь в музей театрального искусства ни на одно представление!
Бритта перевела дух и подошла к двери.
— Я все сказала. Искусство возвышенно, и ценность его безгранична. Но без людей, без их жизни оно мертво. Подумай. Смени свою шкалу ценностей и приходи к нам.
— К кому это — к нам? — с вызовом спросил Косташен.
— Ко мне, к Байрою, к людям.
— Так ты сейчас идешь к Байрою?
— Да. Сейчас — к Байрою.
Косташен язвительно хмыкнул.
— А я вам не помешаю?
— Дурак, — беззлобно сказала она. — Байрой сегодня утром прошел акватрансформацию.
Она повернулась к нему спиной и ушла.
День десятый
ИНФОРМАЦИОННАЯ СВОДКА:
8
Посмотри, — сказала Анна Шренингу и кивнула в сторону окна. — Она уже второй час здесь вертится. Шренинг выглянул на улицу. На снегу перед крыльцом в нерешительности топталась тонконогая худенькая девчушка лет двенадцати-тринадцати в сандалиях на босу ногу и в коротком опалесцирующем платьице. Заметив, что на нее наконец обратили внимание, она взбежала по ступенькам, но, войдя в лабораторию, остановилась у дверей, обескураженная царившей здесь жарой.
— Здравствуйте, — несмело проговорила она. — Я к вам. С явным любопытством она принялась рассматривать лабораторию.
— Вижу, что к нам, — устало сказал Шренинг. Серые глаза девочки смотрели на него не по-детски настороженно. — Ну, и по какому же вопросу?
Девчушка опустила голову, и челка прямых волос упала на глаза.
— У меня здесь отец, — тихо проговорила она. Руки ее машинально мяли нетающий снежок. Шренинг тяжело вздохнул.
— Как тебя зовут? — мягко спросила Анна.