Виталий Васильев – История подвигов и славы. Книга 2. Сыны Отечества в дни мира и войны (страница 7)
Это был уже известный достаток. Сюда надо прибавить сенатское жалованье. Державины могли жить «приличным домом». Молодая семья поселилась на Сенной площади в Санкт-Петербурге. Державин был чрезвычайно радушным хозяином. Появились новые знакомые. Среди них Василий Васильевич Капнист. С молодым стихотворцем он познакомился еще в полку. Стихи их были общей слабостью. Теперь знакомство перешло в дружбу. Капнист был отчасти увалень, был порой хмур и склонен к обидчивости, но при всем том – человек добрейший и великий семьянин. Впрочем, женат он был лишь недавно.
Две молодые четы коротко сблизились, и это повело к тому, что вскоре вокруг Державиных образовался целый кружок. Среди них друзья Капниста – Львов Николай Александрович – приятный лицом, состоятельный, имевший большие связи, щедро одарен природой, был поэтом, музыкантом, живописцем и архитектором. Всюду был умным и тонким ценителем. Переводил Анакреона и строил храмы. Стихи его были забавны, веселы, бодры, как и сам он был всегда легок, весел и бодр. Был среди них сын обрусевшего немца Иван Иванович Хемницер, полная противоположность Львова. Настроен философически, сдержан, задумчив – отчасти потому, может быть, что был уж очень нехорош собою, даже до безобразия. Зато талантлив – писал сказки и басни.
Для Державина друзья были авторитетами, которые, однако, как поэты были весьма заурядны. Свой собственный стих Державин обрел, имея весьма спутанные понятия о стихах вообще, не зная простейших правил, которые для Капниста и Львова были детской азбукой. Он делал ошибки в размере, в рифме, в цезуре, даже в языке: самые неотесанные провинциализмы уживались у него рядом с явным германизмом (немецкий язык был для него языком поэзии). Его неопытность не заслоняла неординарности дарования, и соратники по творчеству старались просветить его. Впоследствии Державину казалось, будто именно в это время под влиянием Львова и Капниста в его поэзии совершился глубокий перелом. Он считал их более одаренными поэтами. Однако друзья в порыве откровенности говорили ему: – Дружище, Гаврила! На Парнасе талант твой далеко переживет наши! Тогда все поэты служили – звания писателя не существовало. Общественное значение литературы уже признавалось, но на занятие литературой смотрели как на частное дело, а не общественное. Что касается Державина, то в его понятиях поэзия и служба были связаны особенным образом. К началу восьмидесятых годов, когда Державин достиг довольно заметного положения в службе и стал выдвигаться в литературе, поэзия и служба сделались для него как бы двумя ипостасями единого гражданского подвига.
Державин, человек практического ума, но при этом наделенный поэтической душой, успевал все. Не забывал о служебной карьере, основном источнике благополучия. В 1784 г. прошел слух, что казанский губернатор уходит в отставку. Державин метил на его место. Казань была его родным городом, там жила его мать. Предстояли об этом хлопоты.
В феврале 1784 г., пока еще стоял санный путь, Державин отправил в Казань весь домашний скарб, но сам с женою задержался в Петербурге. Губернаторство было обещано, однако дело нужно было подталкивать. И вот посреди хлопот стало его тревожить беспокойство вовсе иного рода.
Несколькими годами ранее, во время пасхальной заутрени в Зимнем дворце, посетило его вдохновение; приехав домой, дрожа от возбуждения, набросал на бумагу:
Однако возникший как бы ниоткуда поэтический порыв также в никуда исчез.
Отвлекаемый службой и светской суетой, сколько не принимался продолжить начатое, – ничего не получалось.
Однако зерно упало в благодатную почву, но ему надо было время впитать в себя многое, для того чтобы дать всходы.
Когда пришло время, Державин вдруг почувствовал некое беспокойство. Объявил жене, что едет осматривать белорусские земли, в которых еще никогда не был. Хотя владел ими уже семь лет. Стояла самая распутица, время для поездок было не самое подходящее. Жена была удивлена, но промолчала.
Доскакал до Нарвы, повозку и слуг бросил на постоялом дворе, снял комнатенку у старой немки и заперся. Он писал, пока сон не валил его на постель, а проснувшись, наспех проглотив кусок хлеба, вновь брался за работу. Из-под пера лилась мысль, от которой сердце замирало, ощущая высоту своего парения. Образы и слова громоздились, как скалы.
Рождающиеся звуки вызывали оторопь и восхищение.
Написал немного – около ста строк. Державин привел в движение какие-то огромные массы, неподвластные обыкновенному человеку. Его взор был устремлен к Богу, но его охватывало изумление перед собственною способностью к постижению. Он видел собственное отражение в изображаемом:
Ода «Бог» принесла Державину европейскую известность, была переведена на множество языков, вплоть до японского. Начертанная иероглифами, она висела в одном из дворцовых покоев у микадо; японцев особенно поразила строка: «И цепь существ связал всех мной…»
Хлопоты о губернаторстве затянулись до самого лета и кончились не совсем так, как мечтал Державин: его назначили не в Казанскую, а в Олонецкую губернию.
Такова была воля императрицы.
Фортуна улыбнулась ему, подвигнув к свершениям, соответствующим его дарованиям.
«Мне сорок три года – возраст почтенный; я уже не средневик, а подстарок. Но мнится, только начинаю жить.
Столь свежи чувства, столь жаден разум, столь много сил ощущаю в себе». А мы добавим – Бог знает, кого хранить.
Был нищ и наг – стал знатен и с порядочным состоянием. Был безвестен – сделался знаменит: все столичные журналы – «Зеркало света» и «Лекарство от скуки и забот» Туманского, «Новые ежемесячные сочинения» Дашковой, «Новый Санкт-Петербургский вестник» Богдановича – наперебой просят о сотрудничестве. В семье счастлив. Чего еще желать?
Государеву службу нес честно, с усердием, где мог, исправлял несправедливости. После Олонецка Державин был переведен в Тамбов. Между тем дела в сей губернии были в расстройстве. Плачевное положение усугублялось тем, что за шесть лет Тамбов сменил уже четырех губернаторов. За это время недоимка по губернии выросла громадная. В ведении дел во всех присутственных местах царил полный беспорядок: некоторые дела были запутаны, заброшены, а другие и вовсе исчезли без следа.
Приступив к работе, Державин перевел в Тамбов на службу нескольких своих сослуживцев и вообще любимых им лиц из Петрозаводска, Санкт-Петербурга и Москвы. Время шло, усилия Державина по наведению порядка стали приносить результаты. В самую середину зимы 1786–1787 г. в Тамбов для ревизии приехали по высочайшему повелению сенаторы Воронцов и Нарышкин. Результатом обследования они остались довольны, и впоследствии Тамбовское наместничество получило высочайшую благодарность и представление к ордену.
Начальство отметило, что Державин, найдя губернию в полном беспорядке, все устроил к лучшему и быстро и успешно. По этому представлению в сентябре 1787 г. Державин получил орден Святого Владимира III степени.
Но бурный XVIII век не давал времени почивать на лаврах. У самых ворот России, прямо против Санкт-Петербурга, грохочут пушки так, что дребезжат стекла в Зимнем дворце.
Шведы упорствуют вернуть себе побережье. На юге вот уже два года тянется изнурительная война с Оттоманской Портой, а решительного успеха все нет… …Злой декабрьский ветер нес крошево из песка и сухого снега. Но построенные в каре солдаты не ощущали холода, их спины грел догорающий Измаил. Твердыня, укрепленная и перестроенная по проектам французских инженеров, защищенная 250 орудиями и 35-тысячным гарнизоном, пала.
Путь на Балканы был открыт. Турки спешно укрепляли Константинополь.
– Слава, чудо-богатыри! Вы – русские! – низким, таким неожиданным при его щуплой фигуре голосом вскрикивал Суворов, выбрасывая вперед левую руку. И мощное «ура» перекатами неслось от каре к каре.
…А в эти часы в Яссах, в огромном генерал-губернаторском дворце светлейший князь Потемкин мрачно мерил крупными шагами свой роскошный кабинет, обилием драгоценностей, зеркал, хрусталя и цветов походивший более на будуар маркизы. Ну что же, XVIII век – изысканность и отвага уживались вместе.
– О, Боже милостивый! – рокотал Григорий Потемкин, вскидывая вверх свои ручищи. – Услышь меня и прекрати мучения мои! Накануне именин он послал приказание Суворову взять Измаил штурмом во что бы то ни стало. И теперь светлейшего донимали сомнения. Потемкин был большим не только телом, Господь и умом не обделил его. Он понимал, что задача взятия Измаила на грани возможного. Суворову полетела депеша: «Представляю вашему сиятельству поступать тут по лучшему вашему усмотрению, продолжением или предприятия на Измаил или оставлением оного…». …В кабинет без стука ворвался секретарь Потемкина: