Виталий Смышляев – Остров Яблок (страница 8)

Стол со стульями, человеческая кровать вместо бетонной лежанки, отдельно – обеденная зона, кухонная утварь. Даже нож с вилкой, а ведь это колющие-режущие. Электрочайник со шнуром. Чай, сахар, крекеры, пакетики с кофе. И даже бумажные салфетки. Я щёлкнул кнопку – она загорелась, чайник заворчал. Чудеса.

В углу – душевая кабина с умывальником и унитазом. На столе лежали две стопки книг, штук пятнадцать.

На выбор дали или расчёт на месяц? Заскрипела дверная петля. Долгий скрежет, как у дергача-коростеля с Клязьмы. Лязг ригеля, стук замка, два поворота ключа.

3. Ангел за трапезой

После утренней дойки стоишь под душем и думаешь: «Как хорошо!» Ведь только представить, что горячей воды нет и электричества нет – как жить? Вон, в Марково не было. И у Адыла, говорят, не было. Пока наши с ними соляркой не поделились. У нас-то хорошо, железка рядом, горючки на ней пока много. Нельзя без горячей воды. «Без горячей»! А если вообще водопровода нет и на речку ходить? А ведь скоро топливо кончится, так и будет. Нет-нет, придумают Вадим с Аркадием что-нибудь.

Только подумала – и как раз воды не стало. Вадим всем ограничитель сделал на четыре минуты. Сначала ругались, а сейчас все привыкли, успевают. Руками поскорей двигать – всего и делов.

Вытерлась и опять к Денисовым бумагам. А если это его дневник? Нет, был бы дневник, Денис сказал бы: «дневник, не смотри». Но не дурак же он – после «не смотри», понятное дело, засвербит так, что обязательно полезешь смотреть. А, может, он с такой мыслью и дал – хотел, чтобы я посмотрела? А вдруг там про меня? Может, он мне прямо говорить не хочет, всё-таки они с Егором друзья как бы. Вроде.

В общем, если дневник, то сразу закрою. Сама себе вру, сама верю. А ещё туда же, про воспитание детей лезу рассуждать. О, господи.

Вытащила из файлика пачку листов. Ещё на принтере печатано, таких давно уже не видела. И почеркушки синим карандашом.

«Ветер шарахался из стороны в сторону. Как шпиц на поводке…»

– Кэ-се-ни!

«Кровь на ботинке… отрубленная рука… напильником по зубам… режут сухожилия». Никакой это не дневник, конечно. Это повесть или рассказ. Рассказ, наверное. Мало листочков.

Что это? Про что? Новые ему рассказали – вот про что. Говорили, что из них кто-то в Покровской колонии был. Сбежал. Я сама с не разговариваю с ними, а от наших слышала: там страшное творится. «И напал на Авраама ужас и мрак великий, и птицы слетались на рассечённые тела». Крепко в меня всё это вколотил родитель — и не хочешь помнить, а помнишь.

А печатные буквы откуда? Принтера у нас нету, от руки всё пишем. Аркадий, наверно, дал. У него в музее древностей чего только нет: и радиоящик с лампочками, и дискофон с заводной ручкой. Нет, не дискофон, а патефон и…

– Кэ-се-ни! Завтлакац!

Как пахнет вкусно!.. Листочки в файлик, файлик в рюкзак, рюкзак на полку и бегом на кухню.

Неудобно тянуться, когда в чужом доме завтракать зовут. Нине я сразу сказала: всю работу пополам. Если она завтрак сготовила – я посуду мою. Она за уборку взялась – значит, в следующий раз я. А так-то стараюсь поскорей успеть да побольше сделать. Она отёкшая и зеленушная какая-то и присаживается всё время. Наверное, болит что-то, но Эдуард Василич ведь тоже видит, а он доктор. Не лезу я с вопросами.

Но зачем Денис эти ужасы расписал, да ещё и мне подсунул? Не боюсь я этого всего, теперь чего уже бояться. Но зачем? И так вокруг кровь и смерть, не хватает ему, что ли? Или он для истории пишет? «Ветер шарахался, как шпиц…» Нет, историю так не пишут. Это рассказ.

– Ой, как вкусно! А что это?

А и правда вкусно.

– А это морковный омлет. Старинный польский завтрак, – сказал Эдуард Василич. – Я же поляк наполовину. Бабушка такой делала. Как-нибудь научу, если спать не будете до девяти часов.

– Я не спала! – закричала я. – Я на дойке была. Каждое утро!

– Не знаю, не знаю, – поджал губы Эдуард. – Не знаю. Глаза заволокнутые, вид лица – мечтательный. О коровах так не мечтают, а вот о…

Он не договорил. Дверь распахнулась, и в кухню вошёл мой родитель, а с ним ещё четверо из новых.

– Мир вашему дому, – сказал родитель и новые что-то буркнули. – Ангела вам за трапезой, – добавил он, а четвёрка промолчала. У них и лица как песьи морды, и щели вместо ртов. Про ангела – такое уж им не выговорить. Непосильно. – Пришёл забрать дочь мою, неразумную Ксению, – сказал родитель. – От всей души вам благодарен, что приютили её. Простите меня, нерадивого, что воспитывал её худо и что доставила она вам хлопоты невместные.

И поклонился в пол. Совсем уже шибанулся.

– Доброе утро, – сказал Эдуард. – Никаких хлопот она нам не доставила. Очень серьёзная и воспитанная девушка. Вы, во-первых, садитесь за стол, кланяться мне не надо. Я человек не православный, а вы мне кланяетесь.

А вдруг это грех? И это… спутники ваши – они тоже за дочерьми пришли? У нас столько нету.

Нина засмеялась, и один из новых тоже хихикнул.

Родитель выпрямился и сказал сухо:

– Ксения, вставай. Одевайся и пойдём.

– А в-третьих, – продолжал Эдуард Василич, – наверное, у Ксении спросить надо. Взрослый человек – что значит «забрать»? Это же не мешок с картошкой. И даже не коза.

– Не пойду, – сказала я. – Если Эдуард Васильевич скажет уйти – уйду, но домой всё равно не вернусь.

– Не пойдёшь – силой отведём. Берите её, ребята.

– Да вы что творите?! – Эдуард Васильевич встал. – Чужих бандитов мы прикончили, а вы своих завели?! Совсем ума лишились с молитвами своими? Ворвались в наш дом, силой девушку хотите увести. Никуда Ксения не пойдёт. Теперь – ни в коем случае не пойдёт. Немедленно уходите.

– Забирайте её. А этого ограничьте, ребятушки, – сказал родитель.

«Ребятушки» двинулись вперёд, я схватилась за спинку стула.

«Нож хватай!» – взорвалось у меня в голове. Но бить ножом в живого человека – это нет. Знаю, что надо, а – нет. Не могу, не могу.

«Тогда и получай своё, овца» – буркнул голос внутри.

Дверь снова открылась, в дом вошёл Аркадий. Раздвинул новых, как ветки в лесу, и встал передо мной. С плеча у него стволом вниз свисал автомат, правая рука на оружии, скобу обхватила.

– Прав ты был, Эдуард Василич, – сказал Аркадий. – Прямо как по писаному прав. Даже время угадал. Смотрю, чешут к тебе уверенно так – плечами двигают, руками загребают. Прямо группа захвата. Боевая пятёрка. А ну валите н-на хер отсюда, срань господня.

– Ты что это, Аркадий? – заблажил родитель. – Ты соображаешь, что творишь? Это дочерь моя! Не смеешь ты в семейные дела встревать! Разбой чинишь, кровавые семена сеешь! Оружием соседям угрожаешь, сотруженикам-собратьям своим! Как ты с ними хлеб преломлять будешь?

– Преломлю как-нибудь. И хлеб, и что другое, если понадобится, – сказал Аркадий. – Сказал бы я тебе, да Ксюха рядом. И перед Ниной неудобно. Воспитанная женщина, три языка знает.

И новым:

– Вы что стоите? Я что-то непонятно сказал?! Вон отсюда. Считаю до трёх, уже два.

Дёрнул плечом и потянул ствол автомата вверх.

Новые Аркадия боятся как огня. Наши крепко уважают, а эти боятся. Только что напирали, а уже в дверях сгрудились-толкаются. Словно и не было ничего и никого.

– И не дай бог кого из вас возле Ксюхи увижу! Или она пожалуется. По корень яйц… ноги вырву! – рявкнул Аркадий им вслед.

– Как ты смеешь?! Я – отец! Семью разрушаешь! А тебя, негодная дочь, овца пакостливая – прокляну! – повысил голос родитель. – И ты, Аркадий, будешь проклят, и вы – те, кои подобно…

– Давайте вы не у нас на кухне будете творить проклятие, – попросил Эдуард Василич. – Мы завтракаем всё-таки. Ступайте, дома займитесь этим богоугодным делом.

Родитель вдруг замолчал. Взгляд его скользнул мимо меня и замер. Я оглянулась – в дверях комнаты стояла воспитанная женщина со знанием трёх языков. В руках она держала автомат. Правильно держала, как положено. Армен с Егором всех учили, но не все запомнили.

Я и не заметила, как она с кухни выпорхнула.

– Нехолосо получилось, – сказала Нина, когда за родителем хлопнула дверь.

– Да чего уж хорошего, – согласился Аркадий.

– Позавтракайте с нами. – Эдуард Васильевич поднялся и выдвинул стул.

– Типа, поработал за еду? А давайте. У вас только и посидишь по-человечески. А что это красное такое? Ксюха делала? Как там Исав в Священном Писании? «Дайте мне красного, красного этого!»

Эдуард Васильевич уважительно поднял брови.

– Ну, я же из евреев всё-таки, – усмехнулся Аркадий. – Люди Книги, не хер собач… Извиняюсь. Пойду руки вымою.

– Остыл омлет, – вздохнула Нина.

– А ничего, – сказал Эдуард. – Ксения, вы же хотели научиться? Вот сейчас и сделаете под моим руководством. Мелко трём морковь…

– На следней тёлке луцце, – возразила Нина.

4. Благопожелания

Верить, конечно, нельзя ни одному слову А договор?

Зачем им договор? Бумажка. Ну, подпишу я, а потом подотрусь – и что, в суд они пойдут? В арбитраж? Разве что признак формального подчинения. Подписал – значит согнулся.

Хотели бы убить – убили бы. Захотят мучить – будут мучить. Зачем эти разговоры с накидыванием словесных петель? Договор-то я прочитал, здесь Бакастов не прав. Я быстро читаю, хорошо запоминаю. Суть документа схватываю за несколько секунд. В школе всегда говорили: «Тебе всё легко даётся, память хорошая».