Виталий Смышляев – Остров Яблок (страница 2)

– До Куровского полтинник примерно, – сказал я. – Оттуда полегче будет, по дорогам.

Хотя какие там дороги, занесло всё. Ещё и машины обходить. И следы. По лесу надёжней.

Мы вышли во двор. За двадцать метров ничего не видно, валило густо, большими хлопьями. У нас сразу выросли снежные шапки и белые эполеты.

– Есть примета: длинные сухие еловые веточки к метели сгибаются, к хорошей погоде распрямляются, – сказал я.

Мы посмотрели на ёлки. Чёрт лесной их разберёт, какие ветки длинные, какие короткие. Ёлка и ёлка.

– Жалко, собаки с нами нет. Когда собака в снегу валяется – метель надолго.

– Вот так, что ли? – Денис упал на спину и заёрзал в сугробе, дёргая руками-ногами. Кисти болтались точь-в-точь как собачьи лапы. Вот же ж. И крепатура ему нипочём.

Я засмеялся. И вдруг понял, почему девки рядом с ним всегда хохочут. И китаянки и… все. Он щедрый. Руки-ноги не шевелятся, а он валяется, собаку показывает.

Мне в плечо попал снежок, я ответил. Кидались, пока руки не застыли.

Вернулись в дом. После лесной свежести придавило спёртым портяночным духом. И не проветришь, тепло выпускать жалко.

– Ладно, – сказал я. – Давай посидим, посмотрим. Заодно ещё раз всё обсудим. Во-первых: вдруг мы вообще не туда идём? Вернее – туда, а там пусто.

– Исключено. Вот, смотри. – Денис махнул рукой и загнул мизинец. – Во-первых: у нас Протвино на всех план-схемах исключалось из общих протоколов. Там в советское время строили огромный коллайдер… ну, ядерный ускоритель. Целый подземный город в бетоне. И недостроили. Там они пункт управления и сделали себе на случай войны. Близко от Москвы и полная защищённость – раз. Во-вторых, эта зона в Интрофае по всем секторам была отдельным файлом с особым доступом. Даже правительственных таких почти не было. И вертолёт оттуда прилетал – три. Неоткуда больше.

Денис посмотрел на три загнутых пальца и сложил ладони в кулаки.

– Меня больше волнует, что мы делать будем? В тоннели же не полезем. Да и не подпустят нас туда, хлопнут на подходе. И где там эти входы-выходы? Особо не походишь – тем более зимой. И, главное, спросить не у кого. – Денис выпятил губы, и я опять засмеялся.

– Это как раз не проблема, – сказали. – Вертолёты у них не в тоннеле стоят. К ним дороги идут, и они неподалёку от входа должны быть, чтобы долго не ездить. Зимой-то как раз быстро найдём.

Денис подумал и кивнул.

– Да, точно. А как мы будем…

– «Война план покажет», – отмахнулся я словами Аркадия.

«Как мы будем» я не знал. И никто не знал.

– Давай тогда поспим ещё. А то крепатура эта твоя с ног валит.

– Давай. Ты ложись, я подежурю. Ты же всю ночь не спал. Кстати, слушай: я утром в той стороне, – Денис показал на север, – дым видел. Вернее – дымы. Несколько столбов высоких. Сейчас за метелью не видно. Значит, и наш дым заметен.

– Какой ещё «наш дым»? – усмехнулся я. – Помнишь, канавы копали осенью, когда оружие и еду сюда таскали? Это вьетнамская печка.

– Почему «вьетнамская»? А, кстати!.. Про печку хотел спросить, – сказал Денис. – В книжках читал про лежанки на печках, там даже вдвоём-втроём спали. Никогда не понимал и сейчас не врубаюсь – как же на ней спать? Сгоришь же.

– Да это про русскую печь – огромную, с лежанкой. Она с этот домишко величиной, – показал я руками. – Здесь, видишь, только топка и сверху плита с чугуниной. А в русской печи плита сбоку. Дым не сразу вылетает, а проходит по перетрубью, греет стены и лежанку. У бабки моей такая была. Там реально наверху спали. Бабка говорила, что такой жар для костей хорошо. Кости, мол, тепло внутри накапливают, а потом медленно отдают. Поэтому надо в бане париться и на печке спать. На зиму теплом запасаться.

Я потянулся. Приятно потянуться, когда на мороз выходить не нужно.

– А «вьетнамская» – партизаны в джунглях такие делали. Дым по канавам уходит, по дороге в ямах остывает. Потом стелется над землёй, его вообще не видно. Даже кто увидит – решит, что это торф. Здесь всю зиму торф под землёй много где тлеет. А дымы на севере – это Шушмор.

– Кто?

– Шушмор. Такая местность в самой глубине. Здешние рассказывали. Там, типа, с древности живут. Туда тропинки по болотам, никто не пройдёт. И с вертолёта их не видно. А вокруг Шушмора змей полно, чтобы никто не совался. Никто и не суётся. А сейчас и некому. А посреди их деревни – огромный шар, под два метра. Клубок из гадюк. Они этому шару типа поклоняются.

– «Шушмор»… Красиво звучит. Скажешь «Шушмор» – и на душе приятно. Змеям вообще с самой древности поклонялись. А откуда же это известно, если туда пройти нельзя?

А и точно – откуда?

– Короче, так: главное правило разведки – не отвлекаться на посторонние задачи. Шушмор сейчас не важен. Потом разберёмся.

– Понял, – сказал Денис. – Есть, сэр. Так точно, сэр: «Шушмор не важен». Это… ты научи меня портянки крутить, а?

«Дошло всё-таки?!» – хотел съязвить я, но промолчал. На базе несколько раз ему талдычили: и я, и Аркадий с Арменом, и даже Эдуард. Дядька мой всегда говорил: «Заруби себе на носу: ноги – это сердце солдата. Голова в окопах на хрен не нужна, думать солдату вредно. И есть в неё на передке всё равно нечего. Руки тоже ни к чему, спросу меньше. А вот ноги береги». В зимнем лесу снег по-любому в ботинки набьётся. Хоть в ботинки, хоть в сапоги. И идти две недели. И вообще. Нет, упёрся – это, мол, каменный век, есть современные носки: термо-, гидро-, паро- и электро. Хорошо, что портянок сюда притащили с запасом.

– Садись, – сказал я. – Ставишь ногу вот так, уголок под ступню, обёртываешь и натягиваешь. Не изо всех сил, но плотно.

Темнота. Зажмуриться и снова открыть глаза. Темнота.

Темно и снаружи, и в голове. Пустая темнота без дна и стенок. Бывает такое, когда после сна не сразу окунаешься в реальность. Но сейчас окунаться некому. Кто проснулся? Где проснулся? И реальности никакой нет.

Надо зажмуриться и снова собраться с мыслями. Не получается. Вместо мыслей – густой серый снег на чёрном фоне. И больше ничего. Даже страха настоящего нет, все приборы и провода в голове отключились. Обхватить руками голову, чтобы остановить мельтешение, зацепиться за что-то. Хоть за что-то.

У кого в голове эта серая метель? Кто проснулся?

Взрослый мужчина. Не подросток, не парень, не пацан. Хоть что-то. Сжать, потискать пальцами виски и темя – голова настоящая, реальная. Коротко пострижен, но никакой памяти о причёске нет. Какие вообще волосы на этой голове? Прямые, кудрявые, тёмные, светлые? Неизвестно. Длинные или нет? Нет, не длинные. Точно не длинные. Но и не такой ёжик. Шея ровно выбрита. «Окантовочка» – вдруг вылезло армейское слово.

Армия, служба, солдаты, расположение. Табуретки, двухэтажные койки, сапоги, форма, подшива. Запах мастики, гуталина и молодого козлиного пота. Слова известны, смысл понятен, но они не связываются ни с чем моим.

«Моего» вообще ничего нет. И меня нет. Слова и мысли летят мимо. Мимо, мимо. Никак не объединяются, не собираются вместе. Никакой картинки.

Но уже хорошо. Хорошо. Потом вернуться к окантовочке. Что-то в этой окантовочке есть. Брезжит, мелькает какой-то скользкий хвостик.

Щёки, подбородок. Всё побрито, но незнакомо, непривычно. Не так. Небрежно, неаккуратно под челюстью. Не так.

Ощупать дальше. Плечи, ключицы, живот – руки ничего не узнают. Спина на чём-то полужёстком, это тюфяк. Почему «тюфяк», а не «матрас»? Разницу понимаю, это хорошо. Но почему «тюфяк»? Комковатый и бугристый, вот почему.

Не идиот. В памяти много слов, их смысл известен и понятен. А про себя неизвестно ничего.

Снова взяться за виски, пройти пальцами вокруг головы.

Вокруг.

Круг. Шар.

Шар, бильярд. Что-то опять забрезжило, замерцало в пустоте. Держать, держать, не упустить ниточку. Бильярд, бильярд. Это важно. Это очень важно. Это ключ. Почему-то это ключ.

Ну!., ну! Пирамида из шаров. Да. Верхний шар – голова. Под ним ещё два. Два плеча – два шара. Цветной – это вопрос, полосатый – ответ. Да, да.

Вопрос вопрос… Нужен вопрос. Вытянуть руки вдоль тела и задать вопрос. Но какой? Вопросы плавают по кругу неуловимо, как рыбки на мелководье. Вроде рядом, рукой – хвать!.. и ничего. Ускользнула. Откуда рыбки в памяти? Кто проснулся, где проснулся, почему здесь? Нет, начать с простого. С простого.

Сколько прошло времени? Да, сколько дней, недель, месяцев прошло на этом тюфяке? Побрит, пострижен. Не то. Могли постричь хоть сразу, хоть через месяц.

Руки, пальцы… Ногти. Да, ногти! Пройтись по ногтям подушечкой большого пальца – все коротко пострижены. Ага, вот оно!

Вот оно! На среднем пальце после неудачного рывка двуручной пилой есть нарост. Как наплыв на дереве. Маленькая такая блямбочка. Давно, с детства. Пилу – где, как, с кем пилил – надо вспомнить. Нет, не отвлекаться, не терять мысль.

Эта штука срослась с ногтем и вместе с ним за три месяца примерно доползает до края. Откуда знание про три месяца? Это потому, что… это когда… Когда доползает до края – аккуратно выстригается и потом снова появляется внизу, у лунки.

В последний раз срезал я её неудачно, шла кровь, долго заживало. Ножницы с чёрно-белыми кольцами. Кровь, перекись, йод, ватка. Всё обошлось, и она снова вылезла у лунки. Как ни в чём не бывало. Как ни в чём не бывало, как ни в чём не бывало, как ни в чём…

А сейчас подросла, проползла полпути до края. Ага! Значит, прошло примерно полтора месяца! Эту штуку не сотрёшь, не изменишь. Узнал её, узнал. Знакомая, родная, моя. Значит, я – это я. Пилу помню, рыбок помню. Бильярд. Но кто это – я? Терпение, терпение. Значит, полтора месяца плюс-минус.