Виталий Сертаков – Сценарий «Шербет» (страница 26)

Съемочной группы в кадре быть не должно, это известно каждому. Но они есть, и они ведут себя, как будто так и надо. Кажется, кто-то из мужчин даже собрался помочиться, пристроившись за перевернутым автобусом. Ведущие без стеснения говорили зрителям: «Ну что, сопляки, захотелось чего-нибудь настоящего? Мы вам покажем настоящее, не сладенькую водичку, а такое реалити, что аппетит пропадет! Мы вам покажем, на что способны ребята с улиц, обычные парни и девчонки, а не лощеные типчики из недр телевидения! И нам ни к чему все эти трюки, которым учат в институтах, типа правильной постановки света, экспозиции и подачи материала. Мы снимаем „Реаниматоров“, а кому не по вкусу — пусть смотрят вонючее старье вроде „Башни страха“!..»

Словом, начиналось зрелище, кардинально отличавшееся от всей этой мутноватой паточной бодяги, от которой рыдали старушки. Сестра Андрюхи заявила, что видела кусочек рекламного ролика про «Реаниматоров» и что шоу не решился купить ни один из питерских эфирных каналов.

— Они просто пересрали! — засмеялся кто-то из моих одноклассников. — Наложили в штаны под угрозой цензурного комитета!

— Ну и дураки! — нахмурилась Андрюхина сестра. — Зато кабельщики, те, что купили, подняли рейтинг почти втрое. И подняли цены на свои услуги. Вчера мужик выступал из «Телебиржи», рассказывал про акции, сколько людей стали миллионерами…

— Клево! — восхищенно выдавил Андрюха. — Это вам не «Жажда»!

Бесспорно, это было клево. Ведущий опрокинул в рот банку пива, рыгнул, сплюнул и объявил условия. Он сказал, что реаниматором стать непросто и ребятки прошли строжайший отбор. Четыре команды, самый разный возраст, социальный статус и навыки, но всех объединяет одно условие — в командах не должно быть профессиональных медиков и следопытов. Вспыхивают костры, членов команд, по-прежнему с завязанными глазами, подводят к барабанам. Все честно, в нашем шоу не может быть коррупции или директорских сынков. Бросается жребий, все предупреждены о последствиях. Согласно жребию, по четыре человека в каждой команде отдаются на заклание; у остальных будет не очень много времени, чтобы спасти своих товарищей. Если их не успеют спасти, в команде произойдет естественная убыль, и следующий этап станет труднее преодолеть. Ведущие говорят о трудностях следующего этапа, но никто уже не упоминает о «естественно убывших».

Я смотрю и убеждаю себя, что все это понарошку. Что выступать будут специально подготовленные йоги и каскадеры, что нас нарочно запугивают, чтобы потом посмеяться. Я смотрю на одноклассников, они тоже таращатся на экран. Шоу прерывается рекламой оружия, мы закуриваем, нервно хохочем. Да, это не «Жажда»…

Так хочется, чтобы все оказалось понарошку.

И в то же время неистово хочется, чтобы кто-то умер на экране. Мы не говорим об этом слух, но в расширенных зрачках — одинаковое желание.

«Свобода… — сплевывает под ноги солистка „Утреннего инцеста“. Она задумчиво ковыряет пальцем дыру на юбке, она словно забыла о миллионах зрителей. Свобода… Да какое, на фиг, право вы имеете рассуждать о свободе? Что могут знать о свободе кролики, обеспеченные кормом и автопоилкой? Вы для начала сделайте хотя бы это!.. — Девушка демонстрирует жуткие рубцы на внутренней стороне запястья. — Вы, зажравшиеся, обтрахавшиеся кроли, хоть раз пытались встать у зеркала с бритвой и пустить себе кровь? Вы свободу видите в том, что каждую ночь получаете новое тело в свою постель, а в гараже стоит новая тачка! Мы вам покажем, что такое свобода, которую вы пытаетесь запретить! Только остановить „Реаниматоров“ у вас кишка тонка!..»

Ведущая сценически грамотным движением извлекает ниоткуда длинную опасную бритву с перламутровой рукояткой. В ее руке — настоящий раритет, музейная реликвия. Девушка ставит ногу в рваном чулке на опрокинутую канистру и, ухмыляясь щербатым ртом, проводит себе бритвой по голому животу…

…Я смотрю в окно машины и не понимаю, что вижу. «Бентли» уже несется над Царским Селом, справа в сполохах фейерверков встает дворцовый комплекс, над колпаком кружит очередь туристических автобусов, ожидая права на посадку. С усилием поворачиваюсь к скрину. Такое ощущение, будто внутри шеи заклинила какая-то шестеренка.

— Ксана ни при чем, — чересчур ласково соглашается Коко. — Хочешь, котик, я сама поищу и выясню, где она работает?

—Нет!

— Отчего же так волнуешься? — Она быстро проводит ладонью мне по лбу. — Или тебе страшно даже подумать об этом?

…Мне страшно. Я молчу, но мне страшно.

10. РЕАНИМАТОРЫ И Я

Я не успеваю отшатнуться и сам чувствую, что весь покрываюсь потом. Коко произносит пароль, и лимузин начинает спешно сбрасывать скорость.

Я сижу, до боли сжав кулаки, и пытаюсь представить себя на больничной койке. Похоже, к тому все и идет, не похожи ли эти симптомы на инсульт?..

Машина останавливается, мы не доехали, мы скатились к земле и встали на колеса в каком-то бесцветном тупичке. Коко с феноменальной скоростью общается сразу с двумя скринами, посылая запросы и молниеносно реагируя на ответы.

— Зачем тебе это надо? — кое-как выдавливаю я.

— Затем, что ты заплатил пять штук.

Она даже не соизволила обернуться, чтобы мне ответить. Снаружи возле нашей машины собирается небольшая толпа. Павловская нищета, ободранные дети, посиневшие взрослые, утомленные старухи. Изумленные аборигены с ужасом в глазах рассматривают шестиметрового леопарда. Кто-то из них пытается подойти ближе и моментально попадает в ослепительный луч света. Прожектор выдвигается где-то в области багажника, казенный бас предупреждает о последствиях. В свете прожектора я замечаю перекошенный дощатый забор, груды консервных банок и женщину с разбитой детской коляской. Толпа отбегает на безопасное расстояние.

— Я заплатил пять штук, чтобы мне доставили женщину из клуба!

— Именно этим, блондинчик, я и занимаюсь.

— Оставь мою жену в покое! Лучше скажи, эта рыжая засветилась хоть в одной базе данных?

— Не-а… Видать, только что прошла тотальный «мейкап», и вдобавок…

— Что вдобавок? — Я силюсь разглядеть происходящее на экране.

— Эту стерву не берут «Ноги Брайля»! — Коко порхает от одного компьютера к другому.

Мне совсем не нравится то, что происходит в переулке. Я догадываюсь, что личное авто Марианны Фор нелегко поразить даже из танка, но мою спутницу угораздило спуститься в несколько неудачном месте. Это еще очень мягко сказано; ближайший монорельс остался далеко позади. А вокруг — частный сектор, построенный из дерева. Этим домам должно быть лет по семьдесят, если не больше, и мимо нас не проехала еще ни одна машина…

— Но я «пробил» ее и даже нашел двоих ее двойников.

— А дальше?! — фыркает Коко. — Что толку в поиске, котик, если нет данных по человеку?

Она поворачивает скрин, и тут до меня доходит. В руках этой крашеной стервочки совсем не та версия «Ног Брайля», которой меня снабдила госпожа подполковник. Этот компьютер свободно общается с базами милиции. Рыжей девицы в базах нет; один за другим вспыхивают отказы региональных управлений.

Невольно я смотрю на Коко другими глазами, я мысленно цепляю ей лейтенантские погоны. Пожалуй, ей подошли бы и капитанские. Хотя все это полная чушь, в таком случае девочку давно бы замуровали в бетон в подвалах «Кролика». Марианна же не идиотка, если только…

Вот именно. Если только госпожа Фор не начала официально брать на службу спецов из Управы. Чтобы укрепить свои позиции в борьбе с другими силовиками…

— Кто же она такая, эта девка? И как ты планируешь ее найти, если ее нигде нет?

В углу скрина колеблется тот самый портрет рыжей, в обнимку с Ксаной.

— Ты вообще представляешь, котик, что означает, когда человечка нет? Вот он живой, но его нет нигде…

— Представляю. Если бы я работал на прежнем месте, я запросил бы федералов, базу дипкорпуса и МЧС.

— Отличная идея, — смеется Коко и поворачивает ко мне второй скрин.

Полупрозрачное полотнище обретает глубину и яркость. Поиск уже произведен, причем даже такими способами, о которых я, отработав десять лет в Управе, не подозревал. Женщина, которую мы едем ловить, не зафиксирована нигде. Она призрак, фантом, привидевшийся моей «стрекозе» в полумраке клуба «Ирис и карамель». Она фантом, записанный чипом Костадиса. Ее нет нигде, кроме…

Кроме клуба «Ирис и карамель».

Любознательная деревенщина подобралась к машине слишком близко. Я разглядываю этих качающихся существ, и они совсем не кажутся мне похожими на людей. Крайне сомнительно, что по этой дороге вообще ездят машины. Теперь я различаю грязь, ветки и какие-то обломки прямо на разделительной полосе. Там же, в темноте, сидит ребенок, невозможно определить его пол и возраст. С ребенком что-то не в порядке, голова свесилась набок, он копается руками в картонной коробке. Мы с Коко словно наблюдаем океаническое дно из иллюминаторов батискафа. Точнее, наблюдаю один я, блондинке наплевать. Мы спустились в ядовитую лакуну и никогда не выйдем наружу. Даже если заклинит мотор и кончится пища, мы не осмелимся шагнуть на океаническое дно. В районе Большой Охты опасно, но это всего лишь район города, и он вынужден жить по городским правилам. Там понимают русский язык, там понимают язык денег и язык оружия. Здесь, в поясе брошенных кварталов, все иначе.