Виталий Поршнев – Звёзды и ведьмы (страница 9)

– И что, теперь много платят за писательский труд? – спросил я.

– Вообще ничего не платят, даже именитым писателям, – со вздохом произнес служивый, – как автор, я могу рассчитывать лишь на то, что о моем произведении упомянут в титрах.

– А смысл, тогда, писать? – с недоумением спросил я.

– Возможно, с известностью я найду богатого спонсора, или буду зарабатывать, рекламируя товары в социальных сетях. А может, и нет. Определенное количество людей рождается, чтобы беззаветно служить родине. Я пока на военном поприще, но так же меня влечет и писательская стезя. Еще одна форма самопожертвования. Быть солдатом русского слова, не дать нашему великому и могучему языку пасть под натиском примитивной культуры англосаксов. – Ответил лейтенант.

Я задумался. Конечно, вышло у лейтенанта пафосно, но определенный смысл в его рассуждениях был. Однако Чибису тема нашей беседы показалась слишком заумной, и он, чтобы вернуть нас на «землю», спросил:

– Для чего съемочной группе понадобился дом культуры? Здание современной постройки!

– А, внешний вид изменят при помощи компьютерной графики. Дом культуры нужен для сцен, которые здесь снимать дешевле, чем в Москве. Наши жители согласны участвовать в массовке бесплатно, лишь бы в кино попасть. И ради съемок на природе, за свой счет, приехало много любителей поучаствовать в исторической реконструкции. Так что, обычно в поселке темно и тихо, но сегодня– это что-то! «Голливуд» какой-то! – произнес лейтенант, горделиво сияя лицом.

В это время мы проходили мимо вагончиков для актеров, и я задал вопрос:

– Что, в сериале много ролей?

– Да, причем есть и танцевальные сцены. Ради них балерины Большого приехали, я сам их в общежитие селил! – сказал лейтенант и «гоголем» распрямил плечи, будто уже успел назначить каждой свидание.

А мы переглянулись, что, конечно же, не ускользнуло от взгляда служивого. Однако о месте Большого театра в нашей жизни он знать не мог, а я не счел нужным что-то говорить незнакомому человеку.

К тому же нашему разговору помешал крик, поднятый помрежом, высоким худым мужчиной лет 50-ти. Он был недоволен тем, что рабочие неправильно разместили баннера на фасаде дома культуры. Оправдываясь, бригадир рабочих стал уверять, что разницы между баннерами никакой. Они и в самом деле выглядели, как рисунки из задачки «найди отличия». Но я сразу заметил, в чем их несходство: в узоре из вьющихся линий на первом баннере можно было разглядеть звезду, а на втором– свастику.

Сделанное открытие взволновало меня. Я попытался вспомнить, что изображено на затейливом перстне, что подарил мне старик. Однако не смог, и, чтобы освежить память, захотел достать его из кармана. Но лейтенант с таким блеском в глазах стал смотреть за движением моей руки, что я передумал. Вместо перстня извлек из кармана носовой платок и вытер им губы. Служивый сразу вспомнил, что болен гриппом, и принялся надсадно кашлять. Олег поморщился, и потянул меня в сторону, мимикой показывая, что не хочет заразиться.

– Куда это вы? Уже пришли! – тяжело дыша, сказал лейтенант, и показал пальцем на скромную пятиэтажку с выцветшей надписью над входом: общежитие №1.

Одолев перекошенное крыльцо и разбитый тамбур, мы оказались в слабо освещенном коридоре, по которому лейтенант провел нас в комнату на первом этаже. Вид у комнаты был нежилой, однако радовало то, что есть застеленные кровати. Лейтенант извиняющимся голосом сказал, что другого жилья у него нет. Если сегодня в поселок еще кто-то приедет, селить придется уже в солдатской казарме.

– Ничего, мы привыкшие, нам и такое сойдет! – сказал Чибис. Он с наслаждением скинул ботинки, как был, в одежде, упал на кровать, и направил уставший взгляд в покрытый сигаретной копотью потолок. При этом металлическая сетка прогнулась под ним, как веревочный гамак.

– Да, лучше не раздеваться. У нас, из экономии, топят плохо, – сказал лейтенант, стоя на выходе.

Его общество так надоело нам, что я раздраженно сказал:

– Шел бы уже. Мало того, что холодно, так ты еще сильнее выхолаживаешь!

– Да, да, конечно! – продолжая стоять на месте, произнес лейтенант. Он почему-то искательно смотрел в сторону Олега, словно хотел понять, доволен ли Чибис оказанным приемом. От этого у меня возникло странное ощущение, что они о чем-то без меня договорились. Которое, впрочем, быстро прошло.

Мой сердитый взгляд, наконец, заставил лейтенанта принять решение. Переступив с ноги на ногу, он оставил на тумбочке визитку, закрыл дверь, и ушел, громко чихая в коридоре.

Глава 27

– Надо к машине за сумками сходить, – нерешительно сказал я.

– Как отдохнем, сходим, – усталым голосом произнес Олег, – спать я могу и без зубной щетки, а других вещей у меня, практически нет. Ведь мы ненадолго приехали!

– Хорошо! – согласился я, и по примеру Олега, в куртке, осторожно улегся на кровать, предполагая, что она тоже подо мной прогнется. Только меня поджидала неожиданность: на кровати отсутствовала сетка. Ее заменял толстый лист фанеры, который даже не шелохнулся под моим весом. Лежать было крайне неудобно. Я вспомнил, с какой радостью мы рассматривали военный городок. Вот и верь после этого первому впечатлению! С чего мы решили, что нам здесь обеспечат хорошие условия?

Я стал вертеться, пытаясь найти удобное положение. Не нашел, тяжко вздохнул, и увидел перед собой пар изо рта– настолько в комнате было холодно. По этой, или по другой причине, сон не шел, как бы я не хотел. Полежав с минуту, я достал из кармана небольшой православный молитвенник в кожаном футляре. Вечернее молитвенное правило всегда помогало мне успокоить нервы. К сожалению, сейчас я только разволновался. На первой странице молитвенника имелась фамилия прежнего владельца– Жарков и его инициалы (неразборчиво, с ума сойти, сколько раз я пытался их разобрать!). Увидев их, я опять погрузился в размышления о загадке своего происхождения.

Кто-то сказал мне, что мальчикам, если отец неизвестен, при оформлении отчества повторяют имя ребенка. Будучи Вячеславом Вячеславовичем, я всегда терзался– так ли это? Теперь, в свете сегодняшних событий, и того, что рассказал лейтенант, мои сомнения вспыхнул с новой силой. Может ли спасенный нами старик быть моим отцом? В принципе, может. А Александр Гросс– дедушкой? И это не исключено. Хотя, подобные надежды всегда заканчивались у меня горьким разочарованием. К тому же, тогда меня с Чибисом связывает не только многолетняя дружба, но и землячество вплоть до родственности, а это, уж совсем невероятно. С другой стороны, наличие в этой местности родов Чибисов и Жарковых– это факт, о котором забыть, или сделать вид, что он малозначителен, уже никак не получится. Похоже, мне и Олегу предстоит узнать много интересного в ближайшее время, я не зря так стремился остаться. И будет очень хорошо, если старик придет в нормальное состояние. Возможно, он сможет многое прояснить. Я захотел обсудить ситуацию с Олегом, но он лежал неподвижно. Похоже, заснул. Позавидовав ему, я мыслью унесся в далекое детство.

В моей памяти отсутствовал момент, как я попал в детдом. Я просто знал, что это произошло в возрасте трех лет. К сожалению, мать тоже не припоминалась мне, лишь ее голос. Как она меня нежно звала меня: «Слава, Славушка». Причина, по которой я остался без нее, неизвестна.

Мне с детдомом повезло: это был уютный старинный особняк с яблоневым садом, расположенный на границе Москвы и области. Ужасы, которые мне потом рассказывали о других таких заведениях, у нас не встречались. Наверное, потому, что коллектив воспитателей не менялся на протяжении многих лет. Они любили свою работу и детей, которых проживало в детдоме не так уж и много. Впрочем, Славиков у нас было несколько, и чтобы не запутаться, некоторым дали прозвища. Обидных, среди них я не слышал. Меня называли красивым Славой, или просто красавчиком.

Особенно хорошо ко мне относилась воспитательница Мария Ивановна, пожилая, болезненно полная женщина, страдающая от зоба. Она защищала меня в редких стычках со старшими ребятами, а когда я особенно унывал, брала к себе домой на ночь. Своих детей нянечка не нажила, и, страдая от одиночества, держала в квартире несметное количество кошек, которых подбирала на улице. Про каждую у Марии Ивановны имелась сказка. Она часто рассказывала их, помогая мне не думать о своем сиротстве.

Как-то я расплакался и спросил Марию Ивановну, где моя мама.

– Ее Бог призвал, – ответила воспитательница как можно ласковее, и так, словно ее лично знала, – но мама тебя с неба видит и любит. Веди себя хорошо, не огорчай Бога и ее, будто паинькой.

Но «мой» молитвенник, был со мной, кажется, всегда. Вначале я думал, что его подарила Марья Ивановна. А чтобы я имел утешение в тоске по родителям, придумала историю, что молитвенник– это моя связь с родными. Воспитательница часто молилась перед иконами, и научила меня. Я считал ее очень богобоязненной, хотя позже мне стало казаться, что она не упускает случая и поворожить: на комоде стояла банка со странным порошком, который «лечил от всех болезней» и смешно щетинился, если его бросить на магнит. Марья Ивановна тайно (погасив лампадку перед домашним киотом и прячась от меня) пила его со странным шепотом. Но ничего такого, слава Богу, я у нее не перенял, вырос искренним православным христианином.