Виталий Пищенко – Петля невозможного (страница 60)
Сидор Прохорович спал на проходной сном беспробудного сторожа. Коридор был пустынен и гулок, а света было ровно столько, чтобы не разбить себе лоб, наткнувшись на стену. Шамошвалов экономил на всем, кроме своего «АУНПК ЧШ-1-2,8», который «жрал» энергии не меньше чем вся остальная лаборатория вместе взятая со всеми отделами и служебными помещениями. Но, понятное дело, никто об этом вслух не говорил…
Людочка бывала в лаборатории нечасто. Она с интересом разглядывала таблички на дверях и картины местного художника Сироты-Чекухина, отобразившего на своих полотнах этапы становления шамошваловского детища. Причем, на всех картинах в центре виднелась известная всем фигура, которую спутать с чьей-либо возможным не представлялось ни при каких условиях…
Алексей открыл ключом дверь, на которой красовалась табличка: «Отдел по борьбе с энергетическими аномалиями», и включил свет. Людмила усмехнулась, подумав, что «отдел» – это слишком громкое название для десятиметровой комнатушки, в чрево которой были зафаршированы стеллажи, заваленные зарядными батареями для излучателей и аппаратурой настройки индикаторов, два колченогих стула, громадный письменный стол времен процветания НКВД и телефонный аппарат тех же времен.
Расселись, кто где смог примоститься. Для Филатова оставили его место за столом, Людмила заняла второй стул, Алексей уселся на краешке стола, а Серега – на подоконнике. Несколько минут молчали, потом Людмила не выдержала и взмолилась:
– Да не молчи. Потом шефу своему коротко перескажешь.
– Ладно, – вздохнул Алексей, – история такова: в прошлом веке жил некто Влас Степанович Морковин, отставной поручик, имевший имение в этих местах. Был он небогат, но и поместье его числилось не в самых захудалых. И вот, в один прекрасный день (хотя, как впоследствии оказалось, совсем не прекрасный для Власа Степановича) умирает его дядюшка и оставляет наследство. Радость Морковина была не долгой. Оказалось, имение дядино давно заложено вместе со всем его содержимым. Короче, был дядя в долгах, как в шелках. Так что достался Власу Степановичу лишь старый сундук, и то потому, что весь он был побит древожоркой. Морковин, разумеется, и не думал его перевозить к себе в имение, и лишь из любопытства заглянул во внутрь. Там оказалось старое платье покойного. Почему Морковин решил проверить карманы ветхого камзола, он не пишет, а сразу сообщает, что нашел лист пергамента с выцветшими от времени надписями на непонятном языке. Сперва он хотел выбросить его, но потом вдруг решил, в час досуга заняться изучением древнего манускрипта. И внезапно эта работа его поглотила. Не буду вам рассказывать сколько он потратил труда, средств и времени, сколько бессонных ночей провел над этим клочком пергамента, занося в дневник все свои неудачи и озарения. И все-таки наступил день, когда Влас Степанович смог целиком прочесть манускрипт.
– Ну, и что же там было написано? – зевая, спросил Серега.
– Заклинание перехода в иные миры, – ответил Никулин, серьезно глядя на друзей.
Неотвратимо подступала к Волопаевску одна из последних ночей октября. Засыпали люди: честные и подлые, умные и не очень. В их изголовьях нетерпеливо трепетали сны, среди которых было даже несколько пророческих. Висела над многострадальным городком армада пришельцев из космоса. Оживленно шушукалась всяческая нечисть – ведь сегодня была ее ночь – праздник Хэллоуина. Предвкушали веселье истомившиеся за ушедший наконец день существа, не боящиеся солнечного света. Протирая огромные мерцающие глаза, спешно приводили себя в порядок порождения мрака. А в тесной комнатке бывшего птичника сидели над дневником отставного поручика Алексей, Людочка и Серега. Тяжелая рукописная книга лежала на столе, а под ее обложкой, под потускневшей от времени звездой Соломона покоилась тайна – одна из самых невероятных и невозможных из всех, что открылись волопаевцам, безо всякого, порой, на то их желания.