Виталий Пищенко – Петля невозможного (страница 4)
– Слушай, Гер, – Алексей решил быть предельно откровенным. – С Олегом сам договаривайся – это его дело, а на меня не рассчитывай. Леру я уведу, не обижайся.
– А что такое? – не понял Герка.
– Ничего. Просто с ней вдвоем мне интереснее, чем в компании. Устраивает такой расклад?
Герка недоумевающе посмотрел на Алексея:
– Как хочешь… Вообще-то напрасно думаешь, что вы мне помешаете.
Девушки, как и положено, опоздали минут на десять.
Пришли опять втроем: Лера, Таня, третью – высокую, гибкую, с гривкой непокорных волос – Алексей не знал, но Герка приветствовал ее как старую знакомую:
– О, привет, Анжела! – и заторопился. – Пойдем, посидим у нас немного, отдохнем, потом прошвырнемся куда-нибудь!
Чинно прошествовали мимо администратора, поднялись на четвертый этаж. В геркином номере был накрыт стол – постарался! – даже несколько цветков торчало в пожелтевшем от чая стакане.
Татьяна захлопала в ладоши, чмокнула хозяина в щеку:
– Гера, ты – прелесть, я это еще вчера заметила. Правда, девочки?
– Усаживайтесь, – широким жестом хозяина пригласил гостей Герка, – я пойду Олега позову.
Вернулся он минут через десять, заявил с порога:
– Нет Олега, ну ничего, я Яниса пригласил, сейчас придет. Чем с утра занимались?
Таня что-то ответила. Алексей не слушал. Он смотрел сбоку на лицо Леры, на то, как солнце золотит ее щеку, на длинные, подрагивающие ресницы и чувствовал, как глухими, сильными толчками бьется сердце.
«Нелепость какая-то, – думал Алексей. – Второй раз вижу девчонку, не знаю о ней ничего, а волнуюсь, как мальчишка… Даешь, старик! Занятно, неужели ты еще на такое способен?»
Лера засмеялась над чем-то, посмотрела на Алексея, и тогда он, глядя в золотистые точки в ее глазах, нагнулся поближе и шепнул:
– Лера, давай убежим!
– Куда?
– Не знаю, куда-нибудь. Сейчас здесь опять придется дурака валять, а мне не хочется. И потом говорят, третий – лишний. Две пары здесь есть, обойдутся без нас. Бежим?
Она кивнула.
– Ребята, не скучайте, – Алексей поднялся первым, – мы скоро придем, – и уже закрывая дверь, добавил: – Может быть.
Неизвестно, кто выстроил эту крепость на обрывистом морском берегу. Впрочем, крепость – громко сказано, просто протянувшаяся на десятки метров стена из обломков жесткого, выветрившегося ракушечника. Исторической ценности она явно не имела, разве что для мальчишек. Но в этот серый ветреный день крепость была пуста.
Лера устроилась на гребне стены, Алексей стоял рядом, пытался раскурить сигарету.
– Расскажи что-нибудь… – просьба Леры прозвучала неожиданно.
– Что?
– Что хочешь. Тебе много приходится ездить?
– Много. Командировок у нас хватает.
– Завидую. Знаешь, Ленинград – прекрасный город, но… Я иногда физически чувствую, что увязла, закружилась по бесконечному кругу. Люди, дела, разговоры – все одинаково безликое, монотонное. Надоело…
– Думаешь, разъезды спасут? Рано или поздно они тоже сольются в единый поток. Сначала он кажется пестрым, а потом цвета сливаются, как на стремительно несущейся ленте. Тебе вот уже здесь надоело, скучно, домой хочется, потом и там наскучит недельки через две-три.
Лера невесело рассмеялась:
– Боюсь, что быстрее. Но ведь это страшно, Алеша!
– Страшно, – согласился Алексей. – «Всего трудней переживать, наверное, неторопливых будней торжество»… Только знаешь, может, это и выспренне звучит, в конечном итоге все равно все зависит только от нас. Не хныкать, не ждать, а стараться жить. Именно жить, а не существовать.
– Жить… – как эхо отозвалась Лера. – И получается у тебя?
– Не всегда, – рассмеялся Алексей, – но я стараюсь!
Ту-ту-ту-ту…
Перестук колес «Красной стрелы», Пулково и Быково, «На посадку приглашаются пассажиры…», телефонные автоматы, звонки, звонки, звонки – сумасшедшие полтора года. Запутанные переулки Москвы, набухающая водой невская волна, скамейки в скверах, а иногда – если очень повезет – неуютные одноместные номера с «удобствами» в коридоре и – постоянное ожидание требовательного стука в дверь. «Я люблю тебя…» И снова звонки, звонки, звонки…
Он был счастлив, ведь это была его жизнь, их жизнь. А Лера?
«Мне легко с тобой, Алеша. Понимаешь, ты настолько свой… Ничего не стыдно, ничего не страшно».
«Звезда упала. Странно, не могу вспомнить, видела ли я когда-нибудь, как падают звезды. А теперь даже желание успела загадать. Это из-за тебя, мой любимый. Я как-то по-другому на все смотрю, по-другому вижу. Ты мне счастье принес»…
И только иногда, как булавочные уколы:
«Жизнь, Алешенька, сказок не принимает. Одеваться нужно? Нужно. И обуваться тоже. И скатерти-самобранки пока не изобрели»…
«В идеалы, милый, нынче не верят. Предыдущие поколения все лозунги поистрепали, да так ничего и не добились. Ну, хорошо, кое-чего добились – для нас. А сами-то они что видали?»
Ту-ту-ту-ту…
– Междугородняя? Девушка, как там с Ленинградом? А когда…
Ту-ту-ту-ту… На телефонной трубке – высохшие отпечатки ладоней…
– Алеша, вставай, на работу опоздаешь. Господи, накурил-то! Что случилось? Сынок, что с тобой?
– Ничего. Так, мам, пустяки. Ничего страшного. Ну, честное слово, все в порядке. Ладно, поехал я.
– Алексей, завтрак?!
– Не хочется, в институте поем!
Автобус уже стоял на углу, в крайнем окне виднелась значительная физиономия Струбеля. Шофер опять не протер сидения – сыро, противно. Постепенно подтягивались сотрудники, на последнем сидении теснились студенты – даровая рабочая сила. В деканате их пребывание в лаборатории наверняка высокопарно именуют «научно-производственным обучением». Наконец автобус тронулся, забарахтался в липком тумане, затопившем город. Уплыли, остались позади кварталы новостройки, облепленные желтой глиной; замелькали за окнами домики пригородной зоны, показалась монументальная фигура Шамошвалова, стоявшего на границе личного садового участка…
Автобус притормозил. Шамошвалов – толстый, пахнущий удобрениями, с транзистором за пазухой – полез в дверь, еще на ступеньках прицепился с каким-то вопросом к Седину.
Утром Цезаря Филипповича всегда одолевала жажда деятельности. За те полчаса, пока автобус шел от его сада до лаборатории, Шамошвалов разряжался на окружающих: проверял исполнение отданных месяц назад поручений, сообщал идеи, пришедшие ему в голову в ожидании автобуса, портил настроение… В лабораторию он приезжал выжатый, как лимон. Наступал период конкретного руководства: часами мог ходить Цезарь Филиппович за электриком и учить его, как правильно вворачивать лампочки, но особенно обожал контролировать состояние прилежащей территории. Бульдозер приходил в лабораторию чуть ли не ежедневно, при одном виде могучей машины глаза доцента Шамошвалова начинали светиться.
Любил еще Цезарь Филиппович делиться с окружающими сведениями, почерпнутыми из черной коробочки безотказной «Веги». Причем говорить был готов о чем угодно – от технологии шлакоблочного производства до положения дел в Буркина-Фасо. Сведения Шамошвалов выдавал с потрясающим апломбом, и по этой ли, или по иной причине, слыл среди остепененной части сотрудников лаборатории энциклопедистом.
Автобус затрясся на неровных выбоинах асфальта, осторожно сполз в жидкую грязь дезинфекционного барьера. Водитель требовательно просигналил, Алексей стер со стекла влажный налет, скривился – за окном торчала успевшая осточертеть до тошноты табличка:
АН СССР
Научно-исследовательская лаборатория
по изучению проблем утилизации
последствий Контакта
Посторонним и инопланетянам вход
СТРОГО ВОСПРЕЩЕН!
Глава вторая
В прокуренной комнате было людно. Сидели на стульях, столах и подоконниках, щурились на листки бумаги с чем-то напечатанным на плохой машинке под четыре копирки. Одинокая стоваттка, сиротливо горевшая в огромной запыленной люстре, тщетно пыталась обеспечить помещение светом, впрочем, поглощенные чтением мало обращали внимание на сие неудобство.
В комнате висела прямо таки замогильная тишина, чего в стенах волопаевского Дома литераторов не наблюдалось со времен возведения оных. Лишь изредка ее нарушало чирканье спичек о коробок да лихорадочное щелканье зажигалок. Монументальная бронзовая пепельница в виде протянутой для подаяния руки уже не могла вместить в себя окурки и пол покрывали разнокалиберные чинарики. И еще тишину изредка нарушал председатель секции беллетристики Азалий Самуилович Расторгуев. Он вскидывался от ужаса, обводил собравшихся безумными глазами и, вытирая со лба холодный пот, цедил сквозь зубы:
– Во сволочь, во сволочь какая…