Виталий Пищенко – Петля невозможного (страница 36)

– Не заблудишься! Ты сюда по главной трубе пёр?

– Не знаю я, какая тут главная, какая подчиненная, – пробурчал Лембой. – Темно там, мерзко, да еще и крысы то и дело норовят за хвост цапнуть. Так что не до того мне было, чтобы трубы разглядывать.

– Эх, горе ты мое, – покачал головой Кощей, – кто же в канализацию без карты лезет?

– Чаво? – вытаращился лупоглазый.

– Темнота – снисходительно пояснил Сереге старик. – Совсем от жизни оторвался. В общем, так: аршинах в шестидесяти отсюда труба свернет на восход. Ползи по ней и прямиком попадешь в речку Чудинку. Чуть дальше по течению омуток есть, чистый да холодный. Отлежись, отмокни да смотри – из омута того никуда! Веди себя тихо, рыбу не проигрывай, лошадей не аркань, а я уж, так и быть, дам знать о бедах твоих на службе верной. Понял? Вот и проваливай.

Тяжело вздохнув, водяной начал вталкивать свое громоздкое тело в жерловину люка, но тут взгляд его огромных глазищ остановился на Бубенцове.

– А этот что здеся делает? – угрожающе выдохнул водяной.

Серега отступил еще на несколько шагов.

– Никак знакомы? – удивился Кощей.

– Лаял он меня, – пожаловался Лембой, – непотребно и многократно.

– И всего-то? – хмыкнул Бессмертный. – А ты заруби на своем носу: лаял – значит, право имеет. Коли он ругается, у тебя конь спотыкается.

– Это отчего же?

– А оттого, что коль умыслишь чего супротив него – Троян такое с тобой сотворит… Сам в головастики запросишься. Уразумел? А теперь плыви себе, куда наказано. Некогда нам с тобой пустословить. Да крышку закрыть не забудь. Не дома, чай. Вдруг кто свалится.

Мелькнули над травой перепончатые руки, заскрежетало железом по железу и все стихло.

– Беда с ними, – вздохнул Кощей. – Бестолковыми пруд пруди, а умных – и пальцев на моих руках много будет. Вот и возись с ними, приглядывай. Я ведь в надзирателях над всей нечистью при Маре[17]. Ей, видите ли, недосуг этим заниматься. На меня все взвалила, а сама, что ни утро – Солнце подкараулить пытается да погубить прокля… гм… лучезарное.

– Это Даждьбога, что ли? – опешил Серега.

– Да при чем здесь Даждьбог? – подивился Кощей. – Бог есть бог, а Солнце – оно езьм небесное светило. Ты что, астрономию не изучал? Ну да ладно, пошли, что ли. Чего столпами стоять?

Они двинулись по лесной тропке, и Сергей, вспомнив про водяного, сказал:

– Небось с Лембоя три шкуры сдерешь? И не жалко чудище бестолковое?

– Пожалей, пожалей, – скривился старик. – Попадешься к нему в лапы, когда купаться будешь, уволочет он тебя на дно да служить себе заставит – вот тогда о жалости поминать не станешь.

– Да ты ведь тоже не из милосердных, – усмехнулся Бубенцов.

Кощея он почему-то не боялся совершенно. Может быть потому, что выглядел старикашка безобидно и обыденно.

– А кого это я забижал? – покосился на Серегу Кощей.

– Хотя бы Василису Премудрую. – Или забыл?

– А что Василиса? – пожал плечами старик. – знал бы ты, сколько она из меня крови выпила, помолчал бы тогда.

– Она? – поразился Бубенцов.

– А то! Я ведь ей честь по чести жениться предлагал.

– Да она отказала, зловредная, – оскалился Серега.

– Это кто ж тебе такую чушь наплел? – рассердился Кощей. – Отказала! Тридцать лет и три месяца не говорила ни «да», ни «нет»! Как я намаялся, сколько мук телесных да душевных перенес! То требует, чтобы омолодился. Дело-то нехитрое, только по мне лучше уж старый дурак, чем молодой. То пристанет, как банный лист к причинному месту: «А с кем ты, милый, в первый раз целовался, да как это было?» Тьфу! Я, может быть, две тысячи лет своей жизни вообще не помню, а этакую безделицу разве в памяти удержишь? В общем, довела она меня до того, что сам на себя готов был руки наложить. Хорошо еще, что запамятовал, куда яйцо упрятал… А потом, слава Роду, Ивана-царевича принесло.

– Не клеится, – сказал Серега.

– Что, не клеится? – возмутился Кощей.

– Руки на себя хотел наложить, а за Василису драться решил.

– Так что ж по-твоему, ее задаром отдать? Накось – выкуси! Издавна повелось три дня и три ночи с супротивником биться – вот и бейся, а иначе молва пойдет – не отмоешься. Правда, поначалу Иван халтурил было, ну я и не стерпел, всыпал ему по первое число. Сперва Змеем Горынычем пугнул, потом кипяточком побрызгал, а под конец разодрал ему новые портки. Ох и осерчал тогда Иван! Разнервничался да давай со всей дури мечом махать. Головы новые не успевали у меня отрастать. Лишь оформится – вжик и нету. Я, как положенный срок выстоял, так сразу деру и задал, от греха, стало быть, подальше.

– А Василиса что?

– А кто ж ее спрашивал? – пожал плечами старик. – У нас как на Руси: кто победил – тому и слава. Никто ведь и не понял, что на самом деле я выиграл. В общем, обженились они с Иваном, добро принялись наживать. Дрались, конечно, а лет через триста развелись.

– К-как?! – поперхнулся Бубенцов.

– По всем правилам, – не поняв смысла серегиной реплики, пояснил Кощей. – вышли в чисто поле, грянулись оземь… Она белой лебедью в облака улетела, он серым волком в лес побег…

– И вовсе даже не волком, – неожиданно раздалось из кустов, и на тропинку бесшумно шагнул зверюга, при виде которого серегина душа рванулась к привычному месту в пятках.

Волчище, стоявший от него в трех шагах, мог запросто подмять слона, а клыкам, торчащим из огромной пасти, позавидовала бы любая акула из американских ужастиков. Впрочем, и этот выходец из сказки был, похоже, настроен миролюбиво. Он уселся на толстый, как бревно, хвост и, открыв пасть, заявил:

– Не волком царевич стал, а зверем подземным, кротом-рытиком, что под корни древесные закапывается. Как Василиса потом не старалась добраться до супруга бывшего, сколько шею свою лебединую в нору узкую не просовывала, ничего у нее не вышло. Так Иван и спасся.

– А это знаменитый Серый волк, – представил зверюгу Кощей. – Только не вздумай спрашивать у него про Красную Шапочку, трех поросятах, семерых козлятах и прочих детских враках. Ясно?

Серега молча кивнул.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно осклабился волк. – Не стоит на меня навешивать грешки моих зарубежных родственничков. Я русак исконный. Ивану-царевичу подсобить, да Кощеюшке при этом угодить – это пожалуйста, тебя сберегать – без проблем…

– Расхвастался, – ревниво произнес Кощей.

– Так ведь скучно одному здесь, словом не с кем обмолвиться, – пожаловался волчище. – Посему интересуюсь: дальше в чащу пойдем, или к жилью желаете возвернуться?

– К жилью, – быстро проговорил Бубенцов.

– Ворочаемся, – важно подтвердил Кощей и снисходительно разрешил, – можешь отдыхать, серый, от службы.

Обратная дорога по извилистой лесной тропинке оказалась почему-то короче. Минут через десять между деревьями завиднелось какое-то строение. Содержало оно, ни много, ни мало, целых четыре этажа.

– Это что, тоже дача? – через плечо кинул Серега Кощею.

– Угу, – ответил тот, – только нам туда нельзя.

– Так это та самая?

– Она, – подтвердил Кощей.

– Я все-таки подойду поближе, рассмотрю сие творение рук человеческих и начальственных амбиций. Небось, крупной шишке принадлежит.

– А кабы и так. Не наше это дело.

– Это почему не наше? – ехидно посмотрел на него Серега. – Сейчас времена не тоталитарные, сейчас, товарищ Бессмертный, гласность и перестройка. Народ должен знать, как живут его избранники.

– Не пушшу! – взревел Кощей. – Я головой за тебя ручался.

– Господи, – умилился Бубенцов, – бессмертный, а боится. Ну, оторвут тебе голову – другая вырастет.

– А коль яйцо отышшут?

– Ладно, – сжалился над ним Серега. – Я, так и быть, близко подходить не стану. Шагов сто – и все. Посмотреть уж больно хочется.

– Эх, стар я стал, – вздохнул Кощей, – никто меня больше не боится. А раньше как было… Раньше детишек сызмальства Кошшеем пугали. А потом они, хоть и вырастали, все едино меня побаивались. Детские страхи, они ведь самые живучие.

Они вышли на аккуратненькую дорожку из гравийно-песчаной смеси и направились в сторону запретного дома. К нему же, только с другой стороны, шла девушка в коротенькой светлой юбочке и цветастой майке. Как ни странно, фигурка девушки показалась Сереге знакомой. Но как могли оказаться его знакомые здесь, куда простым смертным вход был заказан, он представить себе не мог. Скорее всего, девушка просто была на кого-то похожа, и он даже догадался на кого. На незабвенную Людочку Виноградову.

Серегино сердце привычно засбоило. Не то, чтобы он был влюблен в Людмилу, но… больно уж она ему нравилась.

…Познакомился с ней Бубенцов год назад. На съезде волопаевских литераторов учиняли Виноградовой «разгон». Сперва клеймили ее аксакалы от литературы, гневно напоминая молодому автору, что существует социалистический реализм, никто его еще не отменял, а следовательно, ни один уважающий себя литератор не имеет права работать в ином ключе. Потом слово взял Азалий Самуилович и, нервно вздрагивая, начал вещать, что буржуазные течения в нашей литературе надо душить даже физически, если не получается морально.

– Иначе мы и глазом не успеем моргнуть, как наша литература станет продажной девкой империализма, – с придыханием и слезой, говорил он. – Нам необходимо духовное содержание, а не обнаженная, извините, плоть. Этак мы до полной моральной порнухи можем докатиться. А порнуха в нашем обществе недопустима. Даже с женой в постели. Всем понятно?!