Виталий Останин – Вендетта (страница 7)

Кавальеро прихватил поудобнее эсток второй рукой за четырехгранный клинок. Направил его острие на противника. Сделал два быстрых шага тому навстречу и произвел выпад с прямым уколом. Вложив в удар всю силу и ненависть.

Незнакомец, как и предполагал кавальеро, попытался отбить удар эстока значительно более легкой спадой. Ему бы удалось, не цель отставник чуть правее правого плеча противника. Тяжелый эсток, подправленный неудачным блоком вражеской спады, вонзился в левое плечо бородоча и прошил его насквозь. Издав жуткий вопль, противник выронил оружие, схватившись обеими руками за вошедшую в тело сталь. Кавальеро обнажил кинжал.

— Не кавалерист, — спокойно проговорил он миг спустя, вытирая лезвие об одежду убитого.

Он торопливо осенил себя и тело напавшего на него бородача священным знаком. Дернул эсток, но тот крепко засел в суставе негодяя. Ди Одэтаре бросил тяжелый меч и припустил по дворам. На предсмертный крик должны сбежаться другие, а он не хотел давать им шанс догнать его и связать боем.

Улица Всех Кошек, изогнутая как кишка. Улица Святого Йона, со множеством церквушек. Улица Кузнеца Мартина, на которой не было ни одной кузни. Безымянные переулки и заросшие вербой пустыри. Кавальеро плутал как мог, сбивая преследователей со следа. Он понимал, что перестраховывается, но жизненный опыт не давал отбросить вбитые за годы правила.

Ближе к рассвету, с наступлением тумана, окончательно оторвавшись от погони, ди Одэторе отогревался в маленькой корчме в квартале Террогато. Горячее вино и горячий же суп с рыбой и устрицами. Раскрасневшись, он то и дело утирал платком нос, так уж его прошибла горячая еда после пробежки по ночному морозцу.

— Так и заболеть недолго, Гвидо, — приговаривал он, вычерпывая последние ложки густого острого варева.

К порту просто так не пробраться, это он уже понял. На всех перекрестках, на всех улочках, что спускаются к морю, патрули корабельной пехоты, верного Доминатору полка. Ловят таких как он, тех что пытаются, перепугавшись проскрипций, покинуть город.

Закутавшись в теплый плащ, кавальеро устроился в удобное кресло и прикорнул у большого камина, затопленного по его просьбе хозяйкой заведения. Он не знал её, она не знала его, а это значило, что тут пока вполне безопасно.

— Час сна, Гвидо. Час, не больше, — прошептал мужчина и накинул капюшон плаща на изрядно поседевшие волосы.

Он умел спать в любых обстоятельствах, даже когда на него велась охота. Особенно, когда на него велась охота. Было бы тепло и сухо, да и это, в принципе, не обязательно.

Он проснулся от звука голоса хозяйки. Потянулся, разминая затекшие от сна в кресле члены, и прислушался к разговору за дверью. Подумал спросонья — с чего бы ей шептать в своем доме. Когда е ней присоединился и пропитый бас незнакомого мужчины, все стало понятно.

— Как пить дать, за него дадут хорошую награду, братец Юно. Он из беглецов!

— Вооружен?

— Меч у него длинный, но он сейчас спит, возьмёте тепленьким.

— Где он?

— В кресле у камина.

Когда дверь отворилась, кавальеро был уже готов. На пороге возник дородный мужик в кирасе и мундире гиованте Ирманского корабельного полка. Шлем с высоким пучком перьев он держал в левой руке, правая спокойно лежала на эфесе кортоспады. За его спиной маячило еще двое солдат.

Кавальеро выстрелил из пистоля. Пуля угодила мужику в брюхо, прикрытое кирасой. Его отбросило в дверь, шлем лязгнул об пол, сминая красивые перья.

С диким рёвом ди Одэторе прыгнул к двери. Уколол в лицо пузатого гиованте — клинок пробил щеку и вышел на палец из затылка. Сделал сделал длинный шаг назад, выдергивая спаду из медленно оседавшего на пол толстяка, и приготовился к сражению с товарищами убитого.

В комнату ворвались двое солдат. Обнажив свои корабельные кортоспады, излюбленное оружие абордажной пехоты, они бешено крутили ими, пытаясь оттеснить кавальеро к камину. Но комната была слишком мала, чтобы взять его с двух сторон.

Да и фехтовальщиками нападавшими были дерьмовыми, а спада длиннее абордажного клинка. Спустя семь биений сердца оба солдата валялись на полу. Последнего пришлось добивать кинжалом.

— Это был неловкий удар, Гвидо. — сообщил он, обращаясь к стене, под которой лежали трупы. — Рука дрожит, как медуза! Тебе нужно больше тренироваться.

Не убирая кинжала, он вышел за дверь, в каморку, где, прежде чем войти, солдатня разговаривала с хозяйкой корчмы. Услышал истошный женский визг.

— Мне жаль, добрая женщина, — без капли сожаления произнес он.

Спустя три удара сердца он обратно. Вытер кинжал о волчью шкуру, висевшую на стене, еще раз задумчиво глянул на трупы.

— Судьба снова подбросила тебе шанс, Гвидо, — ухмыльнулся он и начал сдирать мундир с тела дородного гиованте.

Уже пребывая в образе корабельного пехотинца, он вытряхнул кошели солдат к себе в походную сумку. Нашел и плохо припрятанные хозяйкой сбережения. На беглый взгляд набралось под две сотни марок в пересчете на серебро. Такой суммы хватит на то, чтобы добраться до Димаута с комфортом.

Мужчина посмотрел на свое отражение в закопченном металлическом зеркале, что висело над камином. Снял повязку, обнажив страшный шрам через лицо. Поправил кабассет гиованте так, чтобы широкие поля его затеняли лицо. И остался неудовлетворен. С сожалением пригладил длинные усы.

— Очень жаль, братцы, но придется с вами расстаться. Обещаю, это временно, — быстро, не давая себе времени передумать, мужчина достал из сапога короткий нож и решительным движением отрезал правый ус.

Не слишком тщательную маскировку пришлось опробовать на первом же перекрестке. Город был наводнен солдатами. Пара из них разожгла костер прямо на пересечении улиц Выдр и Роккафортэ. На спешившего по своим делам гиованте их же полка со слегка помятым плюмажем на шлеме они не обратили особого внимания. Кавальеро ограничился коротким приветствием и поглубже надвинул кабассет.

Каким-то чудом, не узнанным, добрался он до конторы старого знакомца, портового дельца Ройо из Кантеры. Хвала Единому, он был у себя, в зажатом меж двумя огромными складами двухэтажном каменном доме, поросшем мхом и почерневшим зимой плющом. Старик узнал его сразу.

— Что за маскарад, ди Одетарэ? – расхохотался красноносый, поджарый старикан, наливая вошедшему с мороза кавальеро добрый кубок ирманского портового вина.

— Не спрашивай, Ройо, — огрызнулся кавальеро. – Лучше скажи, найдешь ли ты сейчас знакомого капитана, готового взять меня на борт сегодня, перед отправлением.

Старик встревожено посмотрел на нежданного гостя. Выдул, широко двигая кадыком, кубок вина.

— Найду, любезный, найду. Но это будет стоить денег.

— Разумеется, это будет недешево. Готов поделиться полусотней марок серебром, — кавальеро тряхнул кошельком, привязанным к поясу.

Ройо не спеша раскурил длинную трубку.

— Сотня, Ди Одетарэ, и как бы не больше. Сам понимаешь, времена нынче лихие.

Кавальеро не стал торговаться. Он слишком устал. От недосыпа глаза жгло словно в них песком сыпанули, болела кисть, которую он чуть не вывихнул во время схватки с солдатами, давала о себе знать и спина, потянутая этой бурной ночью.

Вместо торга, он растянулся во втором, стоявшем в конторе Ройо стуле, скрипучем и шатком. Сладко вытянул длинные ноги.

— Возможно и сотня. Главное, чтобы человек был надежный, а корабль отходил из порта в ближайшие часы.

— Есть такой человек, любезный. Сона ди Пастона, хороший человек.

— Контрабандист?

— Конечно.

— Подходит.

Немного посидев и прийдя в себя, ди Одэтаре стал торопливо стаскивать с себя сержантский камзол.

— Еще пять монет дам тебе, сеньор Ройо, за свежую смену одежды. В этом пехотном дерьме я чувствую себя неуютно.

Ройо ухмыльнулся и кивнул. Приличную одежду для кавальеро он смог раздобыть в течение получаса. Еще через полчаса по одним лишь контрабандистам известным дворам и обширным складам, они прошли через территорию порта, ни разу не попавшись на глаза солдатам. Выбрались к маяку Святого Хоя, что стоял на холме над складами.

— Вон та посудина, «Мира дель Роа», на ближнем рейде справа, — указал длинным кривым пальцем Ройо в бухту.

— Каравелла местной постройки, — наметанным глазом определил кавальеро. – Куда отправляется капитан?

— В Санта-Евгению, затем на восток, через залив. В Латенгру и Гемиринглид.

— Подходит. Как он вообще, нормальный малый?

— Смурной вечно ходит. Неразговорчив. Но дело знает, на неоправданный риск не идет. Хороший капитан, сеньор, — Ройо окинул взглядом портовый район, что лежал сейчас под ними. — Из наших, санторумских волчат.

— Тогда я спокоен, — кавальеро смотрел на море.

Там, за десятками кораблей, что застилали мачтами горизонт, было оно спокойным и серым. Осенние шторма уже закончились, и путешествие не должно было стать сложным. Только сейчас он понял, что находится в бегах. Что бросил всё, что нажил здесь, в Санторуме. Что будущее совершенно неясно.

— Главное, Гвидо, это то, что ты выжил, — тихо проговорил он. Поднял руку к лицу, собираясь привычно огладить усы, но вспомнил что их больше нет. Помянул демонов и оглянувшись на Ройо, спросил: — Спускаемся к лодке?

Матушка Мартеллина. Сцена третья,

в которой судебному прелату подбрасывают странное дельце, разобраться в коем невозможно без бутылочки белого санторумского.