Виталий Михайлов – Комната (страница 34)

Его интересовали необычные происшествия. Все, что касалось комнат. И дверей.

Спустя два часа усердных поисков ему удалось выяснить, что сорок четыре года назад случился большой пожар. Сгорело несколько домов, включая тот самый, со всеми его распрекрасными дверьми.

Он нашел несколько объявлений о детях, пропавших до пожара. Родители уверяли, что дети не выходили из дома. Два мальчика и девочка. После пожара сообщений о пропавших детях стало втрое больше.

Еще в газете писали о суде над двумя детоубийцами ||||||||||||||| и |||||||||||||||. Фотографий, к сожалению, не было. Писали, что они устроили пожар и повинны в смерти как минимум трех детей. Трупы ||||||||||||||| и ||||||||||||||| были закопаны в подвале дома.

Он услышал голоса; наверное, это редактор пришла сказать, что пора закругляться. Он взглянул на часы: 13:00. Наверное, у них обед. Быстрые шаги, и дверь в кладовку распахнулась. На пороге стояла редактор. За ней маячили двое полицейских.

— Что с вашими руками? — спросила редактор.

Он взглянул на забинтованные ладони, словно увидел их впервые.

— Пытался слезть с дерева по веревке. Чуть не рассчитал и получил «ковровый ожог».

— В какой школе вы учитесь?

Он прекрасно помнил карту города, так что с этим вопросом справился легко.

— Как вас зовут?

А вот это уже сложнее.

— Как вас зовут, молодой человек? И назовите имя преподавателя, который задал вам написать реферат. Это ведь вы заходили в архив, верно?

— Да, но там мне документов не выдали, и пришлось обратиться к вам. Разве это такая большая проблема?

— А как насчет предплечья?

Он носил только вещи с длинными рукавами. В последнее время. Он проследил за взглядом редактора. На рукаве расплывалось бурое пятно.

— Вы так и не назвали имя преподавателя, — напомнила редактор.

— Совсем из головы вылетело. Я новенький.

— А ваше имя? Его вы тоже не помните?

Он поднялся со стула. Места для стола в кладовке не было, так что подшивки приходилось держать на коленях. Это было неудобно. Подшивки норовили соскользнуть, а еще они были весьма тяжелыми.

В голове мелькнула безумная мысль: швырнуть подшивку в редактора и… что тогда? Схлопотать пулю от полицейских? Он всего лишь обычный школьник, к чему такие предосторожности? Видимо, читать старые газеты в этом городе преступление.

— Верните подшивку на место, молодой человек, и выйдите из кладовки.

Он решил подчиниться. На этот раз.

— Покажите вашу руку, — сказала редактор.

— С какой стати?

— Значит, по-хорошему вы не хотите. Что ж.

Редактор уступила дорогу полицейским. Они заковали его в наручники, посадили в машину, а затем отвезли в отделение. Он не сопротивлялся — бессмысленно.

Ближе к вечеру явился врач. Осмотрел его с ног до головы. Поглядел на расчесанные язвы, кровь и гной. Почти наверняка он видел такое, и не раз, потому совсем не удивился.

Его отвезли в больницу. Когда он слышал бряцанье медицинских инструментов, это всегда пробуждало в нем животный ужас. Именно поэтому он так тщательно заботился о зубах — чтобы видеться с дантистом как можно реже.

На окнах решетки, здоровенные санитары, он еще успел подумать, зачем такие нужны, его ведь привезли не в психиатричку. Он сломал руку одному и отправил в глухой нокаут другого, прежде чем его скрутили. Уложили на каталку и пристегнули ремнями.

Теперь он видел только потолок с лампами дневного света. Его куда-то везли, он слышал, как гремят колесики каталки по плиткам, как распахиваются двери. Он вертел головой, выискивая план эвакуации в случае пожара, чтобы запомнить все выходы, знать, куда ведут коридоры и сколько здесь дверей.

Стальные пальцы прижали голову к каталке, чтобы он мог любоваться исключительно потолком. Поворот, и он в новой комнате; это почти наверняка операционная. За дверью, где скрывались имена, завозились и начали скрестись.

Он пришел в себя на досках причала. У него забрали все, кроме одежды, ключей и наручных часов. Он не стал вставать сразу, чтобы не стошнило. Он лежал с закрытыми глазами и думал, во что его угораздило вляпаться на этот раз. Когда он решил, что можно подняться, увидел в конце причала билетную кассу, старую и потрепанную. Дальше были дома, а позади — слева и справа, куда хватало глаз, простиралось море.

Он шел по скрипучим доскам. Билетная касса была открыта, внутри никого. Путь преграждали высокие ворота из железных прутьев. Он толкнул их, и скрип ржавых петель разнесся по всей округе. Он шел по мощеной улочке, петляющей между домами. Дома были старыми, крыши кое-где провалились, окна заросли пылью и паутиной. Табличек с количеством дверей видно не было.

Попалось кафе с плетеными стульями на террасе. Вывеска хоть и выцвела, заброшенным кафе не выглядело. Он услышал звон колокола. Пошел на звук и скоро оказался на кладбище. Траурная церемония подходила к концу. У разверстой могилы стояли люди. Он заметил девушку, в одеждах сестры милосердия. К ней жались двое ребятишек в серых костюмчиках.

Несколько угрюмых мужчин стояли, прижав шляпы к груди. Потом он увидел в толпе Старика и девочку, которой до сих пор не сумел дать прозвища. Прозвище вытаскивает на поверхность то, что имя пытается скрыть. Наверное, ей скрывать было нечего.

Еще у могилы стояла светловолосая девочка в синем платье. Он сразу узнал ее — та самая, с родинкой в форме полумесяца.

Гроб был сколочен из дверей. Каждый бросил горсть земли на крышку, и могилу стали закапывать. Люди расходились. Он двинул к Старику, они молча пожали руки и пошли рядом. Он оглянулся на ту, в синем платье. Девочка осталась там, где была, и смотрела, как могильщики споро доделывают работу.

Старик открыл дверь невзрачного дома, безбоязненно взявшись за ручку голой ладонью.

— Наверное, у тебя масса вопросов, — сказал Старик, снимая шляпу и вешая ее на гвоздь.

— Что это за место?

— Перво-наперво, это Остров. Когда-то сюда отправляли людей, больных проказой. На картах ты это место не найдешь, и туристы о нем не знают. Много кто не знает. Раз в неделю сюда приплывают хорошо вооруженные люди и оставляют ящики с продуктами. Или привозят ребенка и бросают на причале. Совсем как тебя.

— Сколько здесь людей?

— Каждый день по-разному, — сказал Старик. — Своей смертью здесь никто не умирает.

— А кого хоронили сегодня?

— Несчастного паренька, который свел счеты с жизнью. Он повесился сегодня утром. Здесь нет морга, так что с погребением не затягивают.

— Кто еще живет на Острове?

— Есть Приют, которым заправляет сестра |||||||||||||||. А еще небольшое поселение, в паре километров. Люди пытаются вырастить хоть что-то на этой скорбной земле. Они каждый вечер собираются в Церкви. Тебе стоит взглянуть, как проходит служба. Главный там пастор |||||||||||||||. Остальные держатся особняком. Прогуляйся, осмотри Остров, и многие вопросы отпадут сами собой. Главное, не суйся в бывший Виварий и держись подальше от Лечебного корпуса.

— Кто-нибудь пробовал отсюда сбежать?

— Нет.

— Это опасно?

— Дело в том, что те, кто может сбежать, никогда этого не сделают. А те, кто хочет — у них никогда это не получится. Большинство не желает покидать Остров. Скоро ты узнаешь почему.

Ах да. Девочка. Ты видел ее сегодня на похоронах. Она единственная, кто вернулся. Понимаешь? Она два года как пропала, а пару месяцев назад ее заметили в Оранжерее. Эта девочка единственная на Острове, у кого нет язвы. Многие приходили, расспрашивали, что она видела, но девочка молчит. И так молчит, что спрашивать больше не хочется.

Оставайся с нами. Или подыщи другое жилье. Главное, помни — сегодня в Театре должны быть все без исключения. Разве что ||||||||||||||| может не явиться и еще пара отщепенцев. За полчаса до Церемонии начинают бить в колокол, но к тому времени все лучшие места уже заняты.

— Что еще за Церемония?

— Увидишь.

Он бесцельно бродил по извилистым улочкам. По дороге ему попался ржавый щит с картой Острова. Он понял, в какой стороне искать Театр, Лечебницу, Крематорий, Оранжерею, Виварий и Приют. Было подрисовано еще несколько мест, в том числе с забавными названиями, вроде Лунные Кроты. Или Гнездо. Кое-какие названия были соскоблены, а взамен написаны новые.

Щит с картой стоял на развилке, и нужно было выбрать, куда отправиться. В Виварий и Лечебницу Старик сказал не соваться, что ж, с этим повременим. Он решил сходить в парк, взглянуть на Гнездо.

Вместо парка его встретил пустырь с одним-единственным деревом, но таким огромным, какого видеть ему еще не доводилось. Толстенные ветви, словно пальцы, сжимали дом с флюгером и длинной печной трубой, будто вырвав его из земли с корнем: следом тянулись канализационные трубы.

Он подошел к дереву. Сверху спускался шнур, табличка рядом извещала: «Звонок». Ни предостережений, ни пожеланий. Он потянул за шнур и услышал слабый перезвон колокольчиков. Потом, едва не стукнув по голове, упала веревочная лестница.

Он стал карабкаться наверх и скоро увидел гостеприимно распахнутую дверь. В прихожей на стуле с высокой спинкой сидела женщина. В уголке рта был зажат мундштук, дымилась тонкая сигарета. На женщине были театральная маска и шляпка с перьями. Поскольку жила она в доме на дереве, к тому же именуемом «Гнездо», прозвище сложилось само собой.

— Кто вы такой? — спросила Леди-Птица.