Виталий Мельников – Караван специального назначения (страница 16)

— Вот видишь, Иван, — сказал Гоппе, когда они возвращались домой, — а ты не верил, что здесь опасно.

Брови Ивана удивленно поползли вверх.

— Ты о чем? — остановился он.

— Не понимаешь? — рассмеялся Гоппе. — Привыкнешь к таким обедам, как потом жить будешь?

— Дай бог, чтобы это была самая страшная опасность, которая нас ждет, — улыбнувшись, парировал Чучин. — А что касается еды, всем пловам я предпочитаю пироги с грибами. Будем в России — заезжай в гости, угощу.

В караван-сарае уже второй раз за сегодняшний день их ждала новость. Офицер королевской гвардии сообщил, что они арестовали какого-то подозрительного человека, небольшого роста, полного, с оспинами на лице.

ПИСЬМО В МОСКВУ

— Совещание начнется послезавтра ровно в одиннадцать, я буду в девять. Все, — сказал Аманулла-хан и повесил трубку дворцового телефона.

В сопровождении двух офицеров он вышел во двор и направился к своему «нэпиру». На эмире был полосатый френч, бриджи и сапоги с ботфортами. Он сам сел за руль: офицеры расположились на заднем сиденье.

Весна лишь недавно вступила в свои права, но снег уже растаял, и грязные ручьи полностью исчезли с улиц Кабула. Стоял теплый солнечный день. Машина мчалась в Пагман, летнюю резиденцию эмира, расположенную в двадцати восьми километрах от столицы, Чудесное место для отдыха, где Аманулла-хан, будучи еще принцем, любил часами гулять по тенистым аллеям парка.

Королева Сурайя, стройная грациозная женщина с большими карими глазами, бросилась навстречу мужу, обвила руками шею.

— Я ждала тебя!

— Ты встречаешь, как будто я вернулся из дальнего путешествия, — рассмеялся Аманулла.

— Мне кажется, — немного печально ответила Сурайя, — в этот месяц ты действительно удалился от меня. Теперь ты стал эмиром, весь в государственных делах.

— Скоро совсем забудешь обо мне.

— С кем же я тогда буду решать государственные дела? — неуклюже отшутился Аманулла. — Ты — мой главный советник.

Эмир нежно взял жену за руку и направился во дворец.

— Скажи, твой отец уже приехал?

— Он ждет тебя в зале, — ответила Сурайя.

Махмуд-бек Тарзи уже спешил навстречу в сопровождении следовавшего за ним повсюду как тень гиганта телохранителя.

— Ваша дочь жалуется, что ей плохо живется, — первым начал Аманулла-хан. — Скучно ей в нашем захолустье.

— Конечно, мы не в Париже, балов, танцев, европейских развлечений у нас нет. Но придется потерпеть, — сказал Тарзи, строго взглянув на Сурайю.

— Вы оба прекрасно знаете, — вспыхнула Сурайя, — что я никогда не мечтала о развлечении. Меня гнетет бессмысленность моей жизни. Я чувствую себя в заточении, как эти ручные газели в саду. Единственное, чего мне хочется, — быть полезной. Неужели это невозможно? — Она замолчала. Большие карие глаза ее сверкали. Аманулла-хан бросил на жену восхищенный взгляд.

— Повсюду, — с жаром продолжала королева, — только и говорят о речи, которую Аманулла произнес в Верхнем саду. Теперь все народы, населяющие Афганистан, объявлены равноправными, и индусы больше не обязаны носить желтую чалму. А женщины все еще в чадре. Разве это не позор?

— Наберись терпения, Сурайя, — задумчиво произнес Аманулла-хан, — всему свое время. У нас и без того слишком много врагов, противников любых реформ. Но, можешь поверить, настанет время, и женщины выйдут на улицы без паранджи. Уже в этом году мы откроем в Кабуле женскую школу. А теперь, прошу тебя, оставь нас. У меня важный разговор с твоим отцом.

Когда Сурайя удалилась, Аманулла-хан и Тарзи сели в мягкие кресла напротив друг друга. Некоторое время эмир молча посасывал позолоченный мундштук кальяна, потом спросил:

— Может быть, мы и в самом деле заходим слишком далеко? Например, разве не опасно лишать мулл государственного содержания? Они обозлятся, начнут мутить народ.

— Нет, — твердо сказал Тарзи. — Прогресс остановить нельзя. К переменам нужно приступать решительно. Народ пойдет за нами только в том случае, если поверит, что мы последовательны в своих решениях и не намерены от них отступать. Муллы, которые желают блага своему народу, будут с нами, а поддерживать средствами государственной казны тех, кто привык плести заговоры и интриги, бессмысленно.

— Меня, — сказал Аманулла-хан, — больше беспокоит то, что до сих пор нет никакого ответа на наше письмо вице-королю Индии лорду Челмсфорду.

— Я вас предупреждал, — спокойно возразил Тарзи, — что Челмсфорд не будет торопиться с ответом. Он специально медлит, чтобы проверить нашу решимость.

— Вы всегда все знаете заранее, — испытующе улыбнулся Аманулла-хан. — Скажите, какой же будет ответ?

Тарзи строго посмотрел на него, поправляя ордена на мундире, торжественно произнес:

— Я думаю, лорд Челмсфорд сделает вид, что не понял наших требований. Не может быть, чтобы Британия так просто согласилась с нашей независимостью.

— Значит, — сказал Аманулла-хан, — остается один путь — война.

— Другого выхода нет, — подтвердил министр.

— И вы не боитесь превосходства англичан в численности войск, не говоря уже о качестве вооружения? — спросил эмир.

— У нас нет другого выхода, — повторил Тарзи. — Однако, — тут же добавил он, — не стоит переоценивать и английскую армию. А во-вторых, не следует забывать, что у них нет надежного тыла. В Индии постоянные волнения.

— Мы совершенно одни, — мрачно произнес Аманулла-хан, — помощи ждать неоткуда. Возможно, — испытующе взглянул он на Тарзи, — следует обратиться к Германии? Немцы давно обещали помощь в борьбе с Англией.

— Ни за что на свете, — с жаром возразил министр. — У немцев свои интересы. Их цель — ослабить позиции Англии на Востоке, но сильный Афганистан им тоже не нужен. И тех и других устраивает лишь одно: слабая страна в центре Азии, которую можно эксплуатировать и извлекать свои выгоды. Нет, — продолжал Тарзи уже более спокойно, — англичане на Востоке — явление временное. Рано или поздно их выгонят из Индии, и они потеряют в Азии главную точку опоры. Другое дело — Россия. Она наш сосед навсегда. С ней могут сложиться справедливые и равноправные отношения. К ней мы и должны обратиться. И сделать это немедленно. Я в этом глубоко убежден.

— Как я понимаю, послание уже готово? — спросил эмир.

— Здесь два письма, — Тарзи протянул Аманулле-хану перевязанную алой шелковой лентой папку, — от вашего величества Ленину и мое письмо министру иностранных дел Чичерину.

— Вы уверены, что большевики нас поддержат? — вопросительно поднял бровь эмир.

— Да! — коротко и твердо сказал Тарзи. — Об этом говорит вся их политика. В январе Баркатулла[2] был в Москве, встречался с Лениным. Он говорит, что Ленин горячо сочувствует нашей борьбе за независимость.

— Что ж, будем надеяться, что Баркатулла не ошибся, — задумчиво произнес Аманулла-хан. — Тем более что это — наша единственная надежда.

Он развязал ленту и раскрыв папку, начал читать:

— «Хотя Афганистан по духу и природе своей со времени своего основания и возникновения всегда был сторонником свободы…»

Глава пятая

— Где же он? — растерянно озираясь, спросил Чучин, остановившись на пороге длинной комнаты, слабо освещенной двумя медными керосиновыми лампами.

— Да вот, перед вами, — офицер кивнул на невысокого рябого человека, который казался совсем карликом рядом с двумя рослыми гвардейцами. Человек испуганно вглядывался в лица вошедших.

Иван лишь устало махнул рукой.

— Эх вы, арестовали какого-то хлюпика, будь он неладен, а рябого опять упустили…

Переводчик перебросился несколькими фразами с офицером и повернулся к Ивану:

— Он говорит, другого рябого в Мазари-Шарифе не видели. Именно этот сегодня был около караван-сарая. Говорит, из любопытства в ворота заглядывал.

— Скажи, чтобы его отпустили, — расстроенно произнес Иван. — Передай афганцам наши извинения и объясни, что произошла ошибка.

Он повернулся и, виновато взглянув на молчавшего все это время Гоппе, вышел из комнаты…

Вновь неопределенность… Вновь тягостное чувство неизвестно где таящейся опасности и беды, незримо, но неотступно следовавшей по пятам, И еще. Недоверие. Раздражающее, досадное недоверие к тем, кто, возможно, его ни в коей мере не заслуживал. Да и не было в натуре Ивана ни способности, ни желания подозревать и сомневаться в своих же, в тех, кто воевал рядом, плечом к плечу… Но сейчас шла война. Война с подлым, незримым врагом, жестоким и последовательным в ударах, наносимых из-за угла. И с таким врагом Чучин столкнулся впервые.

На следующее утро к Чучину зашел Камал, и они вместе отправились прогуляться по городу. С удивлением для себя Иван заметил, что стал сдержаннее с журналистом. Не то чтобы у него закрались сомнения в искренности Камала, скорее он больше стал сомневаться в самом себе. К тому же опять мелькнула тень рябого. Предостережения Тегера тоже сыграли свою роль. Иван вслушивался в каждое слово Камала, однако удивительная откровенность журналиста совершенно обезоруживала его.

Камал рассказывал об обычаях своего народа, о тяжелом труде крестьян, единственным орудием у которых оставался примитивный дедовский кетмень. Они даже зашли на шелкопрядильную фабрику, где вряд ли что-либо менялось в последние двести лет.

— Нравится тебе у нас? — спросил Камал, и, заметив, что Иван медлит с ответом, добавил: — Люди у нас живут, конечно, бедно и убого, но сейчас многое делается для того, чтобы улучшить их положение.