Виталий Мелентьев – Солнце над школой (страница 32)

— А вы даже не пытались его поддержать. Только подталкивали.

Было тихо. Следователь, который теперь казался мне очень высоким, сильным и даже не лысым, вызвал по телефону конвой, и, когда в комнату вошли милиционеры, он резко приказал им:

— Увести по камерам! — Потом помедлил и добавил: — Мальчишек и Гриня оставить… И вы посидите, товарищ Петренко.

Старик на прощание бросил Гриню:

— Раскололся, стукач!

— Пошел ты!.. Я раньше говорил — надоело мне это. И всё!

— Когда же тебе надоело, Гринь? — спросил следователь.

— А вот после того, как мы у того — Громова — деньги отобрали. Понимаете, он один против троих стоял и не струсил. Мне это понравилось, и я все время думал: «Почему он не боится, а мы все время живем как загнанные? Всегда чего-то боимся, всегда трусим, что вот поймают, вот засыплемся…» Я и во второй раз пошел его встретить, чтобы проверить, как он. Так ведь не только он не струсил, а даже та девчонка, что с ними была, драться приготовилась. Чубуков — вы сами знаете, гражданин следователь, — еще раньше от нас оторвался, и напрасно вы его задержали. А я с того времени стал задумываться. Противны они мне стали…

— Вот и главное, что противны. Вы сами подумайте, ребята: один вот такой гнилой, насквозь гнилой старикашка развратил немало молодежи. А почему? А потому, что жалели его: старенький, бедненький, жить ему нужно — вот и подторговывает. — Следователь схватил папки. — А вот дела этого старенького и бедненького. В Иванове на рынке «Барашек» лавку имел. В двадцатых годах сидел. В тридцатых был осужден за спекуляцию. Вышел. Во время оккупации в Ростове на рынке лавку имел. Теперь сюда перебрался. И вот смотрите, до чего подл: торговал, обманывал, краденое сбывал, на мальчишках деньги зарабатывал, а пенсию получить не постеснялся — получил! Справок много приберег. Даже тот факт, когда лавку держал, обернул так, будто сам у себя в приказчиках служил. Нашлись в Иванове такие добрые дяди — прислали ему справочку. Получается, всю жизнь трудился человек и заслужил отдых. Попробуй придерись к нему — пенсионер! А этот пенсионер скольким мальчишкам судьбу испортил! Вот возьмем тебя, Гринь. Есть в тебе кое-что хорошее. Отец на фронте за Родину погиб. Не хочется мне отдавать тебя под суд. Но и так твое дело оставлять нельзя. В общем, подумаю еще… — Он и в самом деле замолк, как будто задумался, а потом решительно сказал: — Вот что, Гринь. Пиши-ка ты мне расписку о невыезде. У тебя уже паспорт есть — человек ты взрослый. И помни, что знаем мы многое. Походи на воле, подумай. Пиши.

Гринь смотрел на следователя широко открытыми глазами, а тот протягивал ему бланк:

— Ну, пиши, пиши! Хочу верить, что будешь еще человеком. А подведешь — и мне беда, и тебе не легче.

Гринь быстро облизал пошерхнувшие губы и выдохнул:

— Что ж… спасибо. Я уже подумал…

Пока Гринь писал что-то на бланке, следователь вздохнул и обратился ко мне.

— А тебе большое спасибо! — Он вдруг протянул мне руку и, пожимая, сказал: — Спасибо за то, что в детской комнате не струсил, а сказал правду. Это помогло нам надежней нащупать всю шайку — за стариком мы давно следили, а вот всех его подручных не знали. Спасибо за то, что сегодня честно сказал. И даже тогда не испугался, когда сел рядом с преступниками. Вот за все это спасибо. И вот еще что: язык за зубами держать умеешь?

— Да, — ответил я.

— Так вот, в школе никому — самым лучшим друзьям — не говори, что тут слышал и видел. Спросят — просто отвечай: вызывали по делу. И все… Товарищ Петренко, сына вы можете взять, но под расписку. Пишите.

Растерянный и злой Сашин отец сел против Гриня. К нему подошла женщина — старший лейтенант — и предупредила:

— Смотрите, Петренко! Если узнаем, что бьете сына, — плохо будет! Так и запомните.

Сашин отец оторвался от бумаги, покраснел, побледнел и пробормотал:

— Честное слово, не будет этого!

Ему, кажется, было труднее всех, потому что всех как будто прощали, а его, наоборот, наказывали.

Потом вчетвером мы вышли на улицу. Гринь сразу побежал к трамваю. Сашин отец остановился и долго не мог прикурить. Мы тоже остановились, чтобы подождать его. Чеснык вздохнул и положил руку мне на плечо.

— Олег, ты только не думай… не думай, что тот пятак был твой.

— А я и не думаю, — пожал я плечами. Ведь когда мы играли, я действительно видел, что чесныковский пятак был только похож на мой.

— Нет, честное слово, Олег! Я когда «сухари» тебе завязывал, он выскочил из твоего кармана и сразу покатился в море.

— Да шут с ним, с пятаком! Не в нем дело.

— Нет, в нем! — сурово сказал Сашка. — Ведь я знал, что он у тебя счастливый, и раньше не играл. А когда увидел, что он пропал, решил обыграть. Понял? И ты можешь меня стукнуть — я даже мизинчиком не шевельну.

— За свой пятак я не стукну — ты в этом не очень виноват. А вот за подпиленный…

— Ладно, бей! — Чеснык сделал шаг в сторону, заложил руки за спину и вытянул вперед шею. — Бей!

Почему-то стало смешно — я еще никогда не видел, чтобы люди сами напрашивались на наказание.

— Да брось ты, Сашка! Зачем бить? Ведь все уже прошло.

Он стоял и ждал, потом тряхнул головой, достал из кармана свой пятак и показал его мне:

— Тот?

— Тот самый. Подпиленный.

— А теперь смотри.

Петренко размахнулся и швырнул его куда-то в темноту, за забор.

Мы так и не дождались Сашиного отца и молча пошли по улице.

Тускло горели фонари. С моря полз противный туман. Было холодно и промозгло. И вдруг из темноты появились четыре тени. Они медленно подвигались к нам.

Я присмотрелся и крикнул:

— Аля!

Она подошла ко мне и молча заглянула в глаза. Мне показалось, что тот важный разговор, который мы так и не смогли начать, пожалуй, был не нужен. В эту минуту мне было просто хорошо. И даже дышалось легко и радостно. А тут подошли Нецветайло, Юра Грабин и Рудик Шабалин. Причем Рудик держался как будто в стороне.

— Ну что?

— Как?

— А ничего, — сказал я как можно спокойней и даже сплюнул для убедительности. — Мы тут с Чесныком помогли кое в чем. И все.

Ребята опешили.

— А… а как же насчет пластинок? — растерянно спросил Юра. — Если отец узнает…

— Не бойся, — усмехнулся я. — Неприятностей не будет. Мы с Сашей берем вину на себя.

Нецветайло хмыкнул и слегка растерянно посмотрел на меня, но промолчал. Он не привык, что Чесныка называют по имени, и решил, что вину я разделил с ним, с Нецветайло. Но он не протестовал, не отказывался. Значит, он был настоящий товарищ. Но потом я вспомнил экскурсию, вспомнил, как он поднимал Луну, и разъяснил ему слегка ехидно:

— Не бойся, Нецветайло! Ведь Петренко — Саша, а не Шура, как ты. Так вот мы с Петренко берем вину на себя. Сами играли, сами и будем рассчитываться. Ведь из вас никто не виноват в этом.

— Ну, если вам так нравится, — обиделся Грабин, — то пожалуйста.

Видно, и ему очень хотелось быть хоть немного виноватым, но из этого ничего не выходило. И он с неприязнью косился на Чесныка.

— Вот что, ребята, — сказал я. — Нужно принять в нашу компанию Чесныка. Я не могу всего объяснить, но я ручаюсь за него. Ладно?

— А все-таки, — запоздало спросил Шура, — что у вас там было?

Мы рассмеялись, и Юрка не преминул съехидничать:

— У вас с Алей была тайна? Была. Мы с Олегом молчали? Молчали. А теперь вы помолчите. А Чеснык?.. Что ж… Раз Олег ручается, примем.

Мы подошли к тому переулку, на углу которого обычно расходились по домам.

— Принять его нужно, — сказал Шура, и мы опять рассмеялись, а он обиделся и начал сопеть.

— Ну, раз Нецветайло сказал, что нужно принять, — значит, ты, Чеснык, принят. Давай руку! — крикнула Луна.

Мы честно пожали ему руку и уже собирались расходиться, как вдруг увидели мужчину. Он стоял совсем неподалеку и прислушивался к нашему разговору. Мы настороженно примолкли. Тогда этот мужчина подошел, и я узнал Сашиного отца.

— Вот что, ребята: вы его не только в компанию примите, — попросил он, — вы ему и в занятиях подсобите. И я помогу.

Сашка поежился, точно ему стало холодно.

— Нет, верно, Саня. Помогу, я честно говорю.

— Что ж, — за всех ответил Юра, — помочь — поможем.

Нам очень не хотелось расходиться в этот вечер, но Сашин отец не отходил от нас, и мы стали прощаться.