Виталий Мелентьев – Солнце над школой (страница 29)

Но я ничего ей не ответил и уже недалеко от дома спросил:

— Выходит, со мной все в порядке?

— Выходит, горюшко ты мое горькое, — вздохнула мать, засмеялась, а потом поинтересовалась: — Ты не знаешь, почему родители Петренко никогда не ходят на собрания?

Я не знал этого, а мать сказала:

— Как это печально, Алик… Олег, Олег! — быстро поправилась она. — Очень мне жаль этого мальчика.

— Какого? — не понял я.

— Вот этого вашего Чесныка. С ним, видимо, творится что-то неладное.

Когда мои неприятности почти окончились, я мог подумать и о Чесныке. И в самом деле, он мне всегда казался странным: то загнанным, то отчаянно смелым, то честным и компанейским, а то просто жуликом.

— Двойной он какой-то, — сказал я.

— Возможно, — задумчиво согласилась мать. Потом она положила руку мне на плечо и спросила: — Но ты, Олег, все понял? Как следует?

Если говорить честно, я еще очень многого не понимал, но, побоявшись очередной нотации, буркнул:

— Конечно, понял.

Ужинал я быстро и даже не стал читать, а скорее юркнул в постель: мне очень хотелось побыть одному и немного помечтать.

Глава 27. „Говори только правду!“

Утром я как угорелый помчался в школу, но пришел слишком рано — никого еще не было. Тогда я двинулся в слесарную мастерскую.

Петр Семенович уже возился возле тисков.

— Ты чего так рано? Напильники дочищать пришел?

— Можно и дочистить, — ответил я и стал раздеваться.

Но инструктор решил:

— Не стоит начинать перед уроками — испачкаешься. Слыхал насчет станков вчера?

— Слыхал.

— Ну и как?

Тут меня будто озарило, и я сразу сказал как раз то, что нужно было сказать:

— Вот за этим я и зашел, Петр Семенович. Возьмите нас в бригаду. Мы, честное слово, будем хорошо работать.

— Кого это — нас?

— Ну меня, Грабина и Нецветайло.

— Ага… А как насчет Петровой? Ты что, против нее?

— Да нет, что вы… — покраснел я и отвернулся: — Просто она же… она же… девчонка.

— Вот и дурак, брат! — сердито засопел Петр Семенович. — Эта девчонка вам всем сто очков вперед даст. Она у меня и так, можно сказать, заведующая инструментальной кладовой. Да еще и сверловщица отличная, вероятно, из нее выйдет…

Мне было очень стыдно, и потому я протянул:

— Так я не в том смысле… Мы же в слесари просимся…

— А-а, — сразу поостыл Петр Семенович. — Ну об этом, брат, другие, постарше тебя, подумают. А в бригаду я вас возьму, но с уговором: чтобы учеба от этого не страдала. А то получите двойки, а списывать начнете на меня: «В мастерской работали, не успели уроков выучить!» — передразнил он кого-то.

Я пошел в класс. Ребята сказали, что я правильно решил, записав их в ремонтную бригаду. Но тут пришла Аля и все испортила.

— И что вы за слесаря? — засмеялась она. — На станках знаете какие огромные детали? Вы их не поднимете!

Юра рассердился и чуть было не полез драться. А Нецветайло зашел сзади Альки, взял ее под локти и крикнул:

— Держись!

Луна взвизгнула, и Шура легко поднял ее в воздух.

Она болтала ногами, краснела и кричала:

— Ну, пусти же, пусти! Медведь какой!

Нецветайло осторожно опустил ее на пол, и Аля посмотрела на него так, что у меня сразу испортилось настроение. Я повернулся и пошел на свое место. Тут вскоре прозвенел звонок.

Два урока я старался не обращать внимания на Алю, а на третьем все обратили внимание на меня: пришла уборщица и сказала, что меня и Петренко вызывают к директору.

— С портфелями! — добавила она.

Еще ни разу никого не вызывали к директору с портфелями. Вначале я подумал, что меня и Чесныка просто переводят в другую школу. Но если бы это было так, то мать, наверное, уже об этом знала бы и мне бы досталось еще вчера. Потом я подумал, что нас вызывает Петр Семенович, чтобы ехать за станками. Но и это было маловероятным — ведь Чеснык не записывался в ремонтную бригаду. Я старался быть как можно спокойней и, только уже выходя из класса, посмотрел на встревоженных, молчаливых ребят и на Луну. Она подняла обе руки и сжала их, словно говоря: «Держись крепче!»

И тут мне стало просто страшно. Может быть, она знает что-то такое, чего не знаю я?

Как только я зашел в кабинет директора, мне сразу все стало понятно: в комнате сидел милиционер.

Дмитрий Алексеевич сказал ему:

— Ну вот Громов и Петренко. Я только очень прошу вас… — Он оборвал фразу и выразительно посмотрел на милиционера.

Тот встал, оправил синюю шинель с красными кантами и улыбнулся:

— Понятно. Не в первый раз… — Потом браво повернулся к нам: — Требуется ваша помощь, ребята. Давайте-ка съездим ненадолго в одно местечко.

Я сразу решил, что нас обязательно повезут в тюрьму, и беспомощно посмотрел по сторонам. Рядом стоял Саша. Он так яростно дышал, что я услышал резкий запах чеснока. Но Саша все-таки был свой парень, а милиционер человек чужой, и я невольно подвинулся к Петренко: вдвоем было уже не так страшно. Однако он оттолкнул меня локтем и хрипло сказал:

— Никуда я не поеду! Вы не имеете права. Я еще малолетний…

— Вот как? — озабоченно протянул милиционер и перестал улыбаться. — Ты уже знаешь такие тонкости? Но на этот раз тебя только просят помочь, а это может сделать и малолетний. Ведь ты, кажется, пионер?

— Нет! Я не пионер, — сказал Сашка. — И некому мне помогать… Я ничего не знаю.

Чеснык действительно не пионер, потому что он старше нас и из пионерской организации выбыл, а в комсомол, если бы и захотел, его, наверное, не приняли бы.

— Ну, если не знаешь, так там и скажешь. А мое дело маленькое, — заметил милиционер. — Мне приказали вас привезти. Вот я и приехал.

— Не хочу! — закричал Сашка. — Я ничего такого не сделал! Я ничего не знаю! Дмитрий Алексеевич! Не разрешайте, чтобы меня увозили!

Он со слезами бросился к директору.

Дмитрий Алексеевич вышел из-за стола — большой, встревоженный и грустный.

— Вот что, Петренко: ты уже не маленький и понимаешь — без дела милиция не ездит. А раз ты нужен, тебя где хочешь найдут. — Он помолчал и выразительно добавил: — Тем более, что ты-то, наверное, кое-что знаешь. Это во-первых; а во-вторых, будь мужчиной! Настоящим! Ты меня понимаешь?

Чеснык съежился и сразу перестал плакать. Он, пошатываясь, прошел мимо, и я слышал, как он шептал:

— Теперь я пропал… Совсем пропал…

Мы втроем вышли из школы. У калитки стояла милицейская машина — синяя, с красной полосой посредине.

Петренко оглянулся на милиционера и спросил почти с надеждой:

— На этой поедем?

— А ты думал — на «черном вороне»? — тоже спросил милиционер.