Виталий Мелентьев – Солнце над школой (страница 10)

— Как — что? Все, что скажут…

— Так… Ну, вот я, например, механик и прикажу тебе смазать машину. Ты сможешь?

— Ну… если покажут, так смогу.

— Понятно. Значит, машины ты не знаешь. А слесарить или плотничать умеешь?

— А… разве на пароходе это нужно?

— Чудак человек! — засмеялся дядя Миша. — Пароход — это вроде электростанции или даже целого завода. На нем такие сложные машины, а ты хочешь, чтобы не было мастерской! Ведь большая половина моряков — это народ мастеровой.

Дядя Миша закурил и продолжил невеселый разговор:

— Значит, ты не слесарь и не плотник. В общем, в машинном отделении тебе делать нечего. Посмотрим, чем ты будешь полезен на палубе. Канаты счаливать умеешь? Красить — ну, малярить? Палубу драить?.. Ну, вот видишь — ничего не умеешь. Это, брат, даже странно: такой большой парень, а ничего не умеешь! Эх, ты!

Я, должно быть, здорово покраснел, но кто же мог ожидать, что и для юнги требуется какая-нибудь специальность! Чтобы ответить хоть что-нибудь, я пробормотал:

— Нет, почему же… Я дома картошку чищу, подметаю. Вообще кое-что делаю… Посуду мыть умею…

— Ага! Значит, хочешь в камбуз определиться? — с хитрой улыбкой спросил дядя Миша.

— Можно и к коку в помощники, — растерянно согласился я и подумал: лишь бы добраться до Владивостока, а там видно будет.

— Повару в помощники? — удивился дядя Миша. — Но вот беда: у нас, на торговых кораблях, и коки, и их помощники, и официантки — все больше женщины. Они, брат, это дело очень хорошо знают и со своей задачей справляются. Правда, в военном флоте или, к примеру, в экспедиционном — там, конечно, такую работу и мужчины выполняют. Но ведь тебе в торговый флот нужно?

Я уже понял, что на пароход меня никто не возьмет. И в самом деле, кому нужен бесплатный пассажир, который ничего не умеет делать? Настроение у меня испортилось. А дядя Миша так спокойно и даже ласково начал расспрашивать, зачем и почему я решил наниматься на пароход. Ну конечно, если бы я не был так расстроен, то, может быть, сказал бы и не все, а тут взял и рассказал, в чем дело: и о проигрыше, и о милиции, и о делах в классе — хотелось хоть с кем-нибудь поделиться. А дядя Миша не перебивал, не смеялся надо мной, а слушал так внимательно, что хотелось говорить еще и еще. Выслушав, он не стал удивляться, а только поинтересовался, зачем мне обязательно нужно сбегать из дома и обязательно на Дальний Восток.

Тогда я стал рассказывать об отце: о том, какой случай произошел на аэродроме, и о том, как мужественно вел себя отец и как он погиб.

Дядя Миша вздохнул, отвернулся и долго задумчиво смотрел в море. А уже потом положил мне свою разрисованную руку на плечо и спросил:

— Выходит, сирота?

— Нет, зачем же… У меня мать есть.

Мы опять замолкли.

На пирсе грохотали краны, с шипом катились груженые электровозы и автопогрузчики. Рабочие протяжно покрикивали: «Вира!», «Майна!» Море лениво плескалось о борт «Антона Чехова». Оно было особенно чистое, широкое и будто выпуклое. И пахло свежо и крепко.

Эта чистая даль, этот могучий запах и уже прохладное, но все еще яркое солнце — все-все почему-то мешало говорить. Хотелось думать о чем-нибудь большом, сильном, о таком, от чего в обычное время захватывает дух.

— Замуж она не вышла, мать-то?

— А зачем? — спокойно и даже грустно спросил я.

— То есть как — зачем? — удивился и даже растерялся дядя Миша. — Чтобы у тебя, значит, отец был. Батька.

У меня почему-то сжалось сердце, и я чуть отодвинулся от моряка, но он удержал меня своей сильной, тяжелой рукой и тихо спросил:

— А он у тебя кто ж был, отец-то?

— Старший техник-лейтенант.

— Работяга, значит, вроде нас.

— Нет, зачем же… — как можно вежливей сказал я, стараясь освободиться от его руки. — Он был офицер.

— Чудак ты, брат, как я на тебя посмотрю, — невесело усмехнулся дядя Миша. — А офицер, а тем более техник или инженер, — это, по-твоему, не работяга? Вот погоди, вырастешь — тогда узнаешь, что нигде так много и так хорошо не работают, как в армии. — Он опять вздохнул: — Я вот тоже техником-лейтенантом был. На торпедных катерах ходил. — И уже грустно и сердито закончил: — А теперь вот на этой посудине болтаюсь!

Он отвернулся и опять стал смотреть в море. Солнце прочертило на нем ослепительную дорожку. Она убегала далеко-далеко — наверное, к самому Керченскому проливу и еще дальше: к Босфору и Суэцу… Мимо проплывут зеленые берега неизвестных стран, встречные корабли, возвращающиеся в родные места, острова и рифы. А дорожка поведет все дальше и дальше, в океанские просторы, к самому Владивостоку.

По этой блещущей солнечными бликами дорожке уйдут другие пароходы. И уйдут без меня…

— Вы говорите, что мне на кухне делать будет нечего. А вот Горький, когда был такой, как я, или, может, чуть старше, плавал посудником. Вот и я сплавал бы… Мне бы только добраться…

Дядя Миша вдруг сжал меня своей огромной ручищей так, что у меня в плече что-то хрустнуло, притянул к себе и сказал:

— Чудак ты, брат! То в царское время было. И потом, не всякий мальчишка может быть Горьким.

— А я и не собираюсь быть обязательно Горьким, — поморщился я.

Он удивленно покосился на меня, снял свою ручищу с плеча и сказал:

— Ну вот что… Дело у тебя, вижу, серьезное. Пойдем-ка мы его и обсудим серьезно. Ты пиво пьешь?

— Нет… — ответил я смущенно. Мне почему-то показалось, что это мой большой недостаток.

— Ну и правильно делаешь. Горькое оно, а толку большого в нем нет. Так что и не привыкай. Из-за него иной раз много неприятностей бывает. Да…

Он говорил, а сам, слегка раскачиваясь, шагал к буфету.

Мы сели за столик, и дядя Миша заказал официантке бутылку ситро, пива и водки.

«Придется платить, — с горечью подумал я. — От клеточных денег отрывать не хочется, а придется…»

Дядя Миша налил мне в стакан ситро, а сам выпил водку и запил ее пивом.

— Пей.

Я выпил ситро. Он налил мне еще стакан.

— А теперь рассказывай, как мужчина мужчине: соврал ты или не соврал, что из-за своего проигрыша решил ехать к отцу на могилу?

В десятый раз я убедился, что, когда со взрослыми говоришь серьезно, они не верят или смеются. А когда начинаешь выдумывать такое, что им нравится, они верят. Теперь мне уже не хотелось говорить моряку всю правду, и я стал что-то мямлить. Дядя Миша рассердился, легонько стукнул ладонью о стол и сказал:

— Ты не крути! Ведь я все вижу! — И добавил мягче: — Рассказывай, рассказывай. В жизни всякое бывает.

Он смотрел на меня своими острыми, пронзительными глазами так пристально, что я, чтобы отделаться от него, нехотя повторил свой рассказ. Но дядя Миша стал выпытывать подробности, а потом в сердцах заметил:

— Паразит этот твой Чеснык — вот что! Разве ж это по-честному — подпиленным пятаком крутить? Это, брат, никуда не годится.

Он сказал это так искренне и прямо, что я совсем разоткровенничался. Дядя Миша слушал, вертел пустую кружку из-под пива и вздыхал. Когда я рассказал о том, как мать решила, что мне нужен отец, а я заплакал, моряк резко потер руками лицо и, скрипнув зубами, крикнул официантке:

— Принесите-ка еще сто граммов и пива!

Я настороженно замолк. Дядя Миша даже не заметил этого. Он смотрел в море, и его загорелое, мужественное лицо стало таким, словно он неожиданно заболел.

Мы долго молчали, и он наконец задумчиво сказал:

— Матери твоей, должно быть, трудно.

— А чего ей трудно? — удивился я. — Ведь я же ей всегда помогаю.

— Да уж… помощник…

Подошла официантка и, поставив пиво и водку на стол, подозрительно покосилась на меня. Она, наверное, решила, что я тоже буду пить водку. Я смутился, взглянул на дядю Мишу.

Он удивительно изменился. Такие красивые, острые глаза вдруг помутнели и показались мне блеклыми жестянками. Загорелое открытое лицо покрылось багровыми пятнами, а нос налился кровью и навис над противно слюнявыми губами.

«Один хороший человек повстречался, — подумал я, — и тот пьяница».

Дядя Миша поймал мой взгляд, взял стакан с водкой и упрямо спросил:

— Ты чего, брат, смотришь так? А? Не узнаёшь?

Он был таким жалким и печальным, а сам я таким одиноким и даже слабым, что я невольно крикнул:

— Не пейте больше, дядя Миша! Не нужно…