Виталий Мелентьев – 33 марта. Приключения Васи Голубева и Юрки Бойцова (страница 21)

Женька, отбиваясь, всё время подзуживал сестру:

– Сказать, от кого записка? Сказать?

Лена яростно визжала и всё сильней наваливалась на совсем загрустившего Васю.

Женька не унимался:

– А про стишки рассказать? А как песенками переговаривались, рассказать? Слушай, Вася… – начал было он.

Но Вася только безнадёжно отодвинулся подальше от Лены. Он с горечью думал:

«Ну и пусть записочки… Пусть песенки… Пусть даже стихи… Сашку бы Мыльникова сюда – он на любую тему любой стишок состряпает».

Ему казалось, что он должен быть совершенно безразличным и строгим, как настоящий мужчина. Но в то же время Вася понимал, что он вдруг стал очень несчастным, даже несчастней, чем в масловской машине, когда он понял, что пролежал замёрзшим целых полвека. Он даже подумал, что не стоило и отмерзать только для того, чтобы узнать, какая замечательная и, без всякого сомнения, самая лучшая из всех девочек, которых он встречал за… за…

Это окончательно сбило его с толку. За сколько же лет он впервые встретил такую замечательную девочку, как Лена? За тринадцать, за тридцать семь или за шестьдесят три? Вот дурацкое положение! Даже не знаешь, какой у тебя возраст.

Вася немного успокоился и почувствовал себя менее несчастным, чем секунду назад. Тем более Лена так натурально кричала на Женьку, что он всё врёт, что он всё выдумывает, что стоило только захотеть, и можно было поверить, что Женька действительно говорит неправду. Когда она искоса, почти умоляюще посматривала на Васю, в её красивых – больших и тёмных – глазах сверкали самые настоящие светлые и чистые слёзы. Её ресницы сами по себе стали склеиваться стрелками, а лицо раскраснелось, и от этого светлые, выбившиеся из-под тюбетейки кудряшки были ещё красивей. Вася не выдержал. Он поверил ей и почувствовал, что он скорее счастливый, чем несчастный.

«Всё-таки как-никак, а ещё никто не может похвалиться, что он приручил мамонта, – думал он. – Ещё ни один мальчик из нашего города не может похвастаться, что ради него съехались учёные со всех концов света. И вообще, поживу месяц в двадцать первом веке – ещё поглядим, кому записочки будут писать!»

Он уже так уверился в невиновности Лены, в собственной неотразимости, что даже сам не заметил, как у него появилась сила воли, решимость и даже, кажется, способность мыслить логически. Он уже решил, что нужно одёрнуть Женьку, довольно вредного третьеклассника, который явно не умеет вести себя в приличном и солидном обществе. Но Женька наконец добился своего. Он закричал:

– Валька Башмаков тебе записочки писал! И ты ему писала! Я сам видел. Он тебе и стишки переписывал. И провожать ходил…

Вася обмер. Ну ладно – записочки, стишки, там, песенки. Ну бывает. Ну кто не поскользнётся… Но – провожать! Да, тут всё понятно.

Всё исчезло – и сила воли, и убеждение в невиновности Лены. Осталось одно презрение к этой девчонке, которая так натурально умеет врать. Вася был горд и неприступен, и Лена, взглянув на него, поняла это. Она вдруг бросилась в дальний угол машины, закрыла лицо руками и заплакала. Ещё минуту назад Вася попытался бы её успокоить, но сейчас он отвернулся. В его глазах ещё светилось презрение. Женька понял это по-своему. Он опустил свои исцарапанные, в коричневых, подживающих рубцах колени и не очень уверенно сказал:

– Разревелась… Пусть не задаётся… Машины ей не нравятся!

Вася молчал. Он сложил руки на груди и независимо смотрел в окно. И тут только он заметил, что электронка стоит на месте, дедушка обернулся и, улыбаясь, посматривает на них. Он улыбался так хитро, так понимающе, что Васе опять показалось, что перед ним когда-то знакомый круглолицый Женька Маслов. И он невольно испугался, что тот Женька обязательно отмочит какую-нибудь шутку, после которой придётся краснеть. Поэтому Вася покраснел заранее и предупреждающе сказал:

– Ладно, Женька, брось…

Он обращался к дедушке, но откликнулся маленький Женька:

– А чего бросать? Я правду сказал…

– Врёшь! Врёшь! – Лена сорвалась с места и мокрой от слёз рукой залепила Женьке звонкую оплеуху. – Всё врёшь, противный мальчишка!

Прежде чем Женька смог опомниться, щека у него побагровела, нос стал розовым. А Лена, выпрыгнув из машины, убежала в дом.

Вася посмотрел ей вслед. Конечно, Валька Башмаков – неприятность, но нужно признать, что затрещину Лена залепила звонкую и умелую.

«Можно сказать, со знанием дела», – с уважением подумал Вася и вдруг опять понял, что он очень несчастный человек.

Глава двадцатая

Лунный рудник

Вечернее освещение масловской квартиры поразило Васю. Ему показалось, что в комнатах каким-то невероятным образом застряли разные кусочки дня.

В прихожей был яркий, но не резкий летний полдень, когда тонкие облака покрывают небо и оно едва голубеет. И глаза можно не щурить.

В другой комнате остался вечерний час – свет был золотистый, богатый и какой-то весомый. Кажется, что его можно набрать в руки и подержать. Обстановка словно выступила вперёд, стала красивее. Даже в углах комнаты, как при закате, переплетались багровые, синие и оранжевые тона, незаметно для глаза дополняя друг друга.

В третьей комнате стоял рассвет. Но не южный – быстрый и буйный, больше похожий на закат, – а северный, летний. В нём преобладали нежно-зелёные и едва розовые тени. Свет был такой спокойный, такой радостный и добрый.

Вася заглянул в тёмный кабинет Женькиного отца и удивился ещё сильнее. В кабинете стояла настоящая, живая ночь. Было очень темно. И всё-таки в кабинете был свет – тихий и успокаивающий, как летней ночью у моря или реки, когда яркие звёзды мерцают над головой и их лучики перекрещиваются и едва заметно вздрагивают и в воздухе, и на воде. И кажется, словно света нет, неоткуда ему взяться, и всё-таки всё светится, всё живёт своей особой, таинственной жизнью.

Поражённый этой тихой необыкновенной темнотой, Вася постепенно стал понимать, что в комнатах нет ни одной лампочки, ни одного источника света. Лучилось всё – стены, потолок, вещи, карнизы, двери, рамы окон. И каждый из этих предметов светился по-своему, едва-едва отличаясь от окружающих, а все вместе образовывали этот общий необычный свет.

«Но ведь этого мало для освещения», – подумал Вася и снова пошёл по комнатам.

Оказалось, что лампы были, но они прятались в углах, за вещами, в карнизах и незаметно лили свой необыкновенный свет.

Снова и снова переходя с вечера в полдень, а с полудня в раннее утро, Вася думал, что как было бы красиво жить в его время, если бы люди по-настоящему занялись освещением. Как красиво, сказочно красиво стало бы в комнатах и домах, на улицах и в парках…

Пока он думал об этом, возившийся возле стены Женька удовлетворённо сказал:

– Ну вот! Луна поймана!

Вася даже вздрогнул – так неожиданно было восклицание. Он подошёл к Женьке и увидел, что матовый экран в стене уже светится и слегка вздрагивает. В его глубине стояли какие-то странные машины. Поразило не то, что они двигались, а то, что они были в ясно осязаемой глубине экрана.

– Странно… Даже не как в кино, – сказал Вася.

– Ну, в кино и не такое увидишь! – беспечно ответил Женька. А Вася подумал, что отстал он здорово: полвека назад в кино можно было увидеть только то, что было давным-давно. Но то, что будет когда-нибудь, – этого он не мог бы увидеть ни за какие деньги.

Сзади неслышно подошёл дедушка, повертел круглые ручки под экраном, и пульсация исчезла. Удивительные машины словно приблизились.

– Почему кажется, что они в глубине? – спросил Вася. – Просто как живые…

– Так видишь ли, теперь телевизоры не только цветные – они ещё и объёмные, или, как говорят, стереоскопические. В твои годы даже стереокино создать как следует не могли, а сейчас даже телевизоры стереоскопические.

Дедушка придвинул поближе кресло. Женька и Вася уселись рядом и уставились в экран.

– Перед тобой, – откашлялся дедушка, – лунный пейзаж сегодняшнего дня. Несколько десятков лет назад люди послали на Луну автоматические межпланетные самолёты. С помощью специальных приборов, в том числе и спектрографов, – это, знаешь, такие приборы, которые по свечению, или, иначе, спектру, определяют присутствие всяких элементов в каком-нибудь расплавленном или нагретом материале не только на Земле, но даже на звёздах, – так вот с помощью спектрографов они открыли…

Дедушка не успел закончить. Там, на Луне, возле домика, что стоял у машин, показался человек в прозрачной оболочке, как будто его упаковали в целлофан. Сквозь эту поблёскивающую на солнце оболочку была видна даже его одежда. В руках он держал чемоданчик и самый обыкновенный раздвижной гаечный ключ. Лунный человек шёл осторожно, выбирая место для своих сапог с необыкновенно толстой подошвой.

– Что это он так? Словно он слепой идёт? – спросил Вася.

– Чудак, у него ж сапоги на свинцовой подошве, – ответил Женька. – Как у водолазов.

– А зачем? – удивился Вася.

– Так на Луне же человек весит в шесть раз легче, чем на Земле. А сила у него остаётся прежняя. Значит, если он шагнёт, как на Земле, так он знаешь как подпрыгнет? А потом шлёпнется: тоже радости мало. А когда на сапогах подошвы свинцовые, он ходит почти как на Земле.

Человек обошёл домик и стал осматривать самую большую машину. Он по очереди снимал огромные кожухи, легко перекладывал их с места на место, как будто они были сделаны из бумаги. Вася сразу догадался, что лунному человеку делать это было нетрудно: ведь на Луне всё весит в шесть раз меньше, чем на Земле. Значит, алюминий наверняка весит столько же, сколько бумага.