Виталий Листраткин – Мы (страница 5)

Она направилась к эстакаде, мы последовали за ней. Послышался глухой топот: один из бойцов тащил корову наверх, изо всех сил натягивая верёвку, привязанную к рогам. Она упиралась, она прекрасно знала, куда её ведут.

Наконец её завели в низенький тесный загончик. Боец подобрал с пола резиновый шланг, окатил животное струёй воды. Корова помотала головой – брызги полетели во все стороны. Другой боец снял со стены длинный металлический стержень, который соединялся кабелем с квадратным прибором на стене.

– Это стек, – пояснила Лидия Васильевна. – Устройство для оглушения. Если скот перед смертью не глушить, чревато длительной агонией. Тогда о качестве мяса вообще можно забыть.

Долговязый быстро ткнул стержнем в холку животного. Шкура вздрогнула, будто под ней прокатилась волна, передние ноги подогнулись, и корова рухнула на мокрый кафельный пол. Бойцы прикрутили к ноге поверженного животного цепи, отволокли в сторону и ловко вздёрнули вверх, на крюк. Теперь корова висела вниз рогами, немного покачивалась, будто языческая жертва всесильному колбасному богу.

Сверкнул длинный широкий нож. Никто даже вздохнуть не успел, как лезвие распластало горло длинным изогнутым разрезом. Короткая судорога, и мы увидели, как с хлынувшей кровью уходит самая настоящая жизнь… Хирургически точными движениями бойцы лишили корову головы. Кровь продолжала стекать в желоб, устроенный прямо в полу, под крючьями.

Я взглянул на своих одногруппников: серьёзные и бледные. Сам я, вероятно, был точно такой же. Один лишь Прохор ухмылялся, всем своим видом демонстрируя, что зрелище льющейся крови для него не впервой.

Обезглавленная туша отъехала в сторону. Бойцы потащили очередную жертву. Эта смерть показалась менее драматичной, а когда на крюках повис уже третий кусок говядины, цвет наших лиц стал почти нормальным.

При очередной корове экскурсовод сделала неожиданное предложение:

– Может, кто-то сам хочет попробовать? Кто смелый?

Непроизвольно все сделали шаг назад. И как-то сразу взглянули на Прохорова.

– А что? – оправдал тот ожидания. – Я могу!

Боец молча протянул нож. Дима сжал его в кулаке, медленно подошёл к висящему животному… И в этот момент корова пошевелилась. Её глаз, огромный и влажный, открылся и укоризненно уставился на всех нас. Она попробовала подать голос. Очевидно, в её положении это было непросто, поскольку из глотки вместо нормального мычания вышел только гнусавый хрип.

Лезвие в руке Прохорова остановилось.

– Режь! – крикнул боец. – Чего ждешь?

Дима замахнулся, но опустить нож так и не смог.

– Что ты как баба! Режь!

А корова смотрела взглядом, умудрённым какой-то особой коровьей мудростью. Из глаза капали такие огромные слёзы, что казалось, в кафеле появятся дырки, обугленные по краям… И тогда наглый парень с медалью «За боевые заслуги» отступил.

Боец ухмыльнулся, Лидия Васильевна хихикнула. Прохор густо покраснел и моментально выбросил руку с ножом вперед. Острие неглубоко проткнуло кожу, брызнула тонкая струйка крови. От боли животное громко замычало, задергалось на крюке.

Дима растерянно отступил, но в следующую секунду боец мясокомбината умелым движением распорол горло. Кровь хлынула фонтаном. Животное сразу перестало дергаться и, видимо, умерло очень быстро…

Прохоров отошёл в сторону. Руки и лицо у него были сплошь в крохотных красных крапинках. Он быстро тёр ладони, и крапинки постепенно превращались в грязные бурые пятна. Я заметил, как в этот момент у него дрожат пальцы…

Остальные производственные мощности оказались не столь драматичными. Цех полуфабрикатов – огромный зал с длинными металлическими столами, вокруг которых снуют рослые бабы в белых халатах и колпаках. Они очень ловко и быстро потрошили крупные куски мяса на поменьше, превращая здоровенные ноги в приличного вида антрекоты или бифштексы.

Кожевенный цех можно было смело переименовать в кожевенный подвал, причём с трижды испорченной канализацией. На самом деле это был обычный производственный запах свежесодранных шкур отмокающих в растворах. Дубильное отделение, откуда особенно агрессивно несло химией, смотреть не стали.

После забойного и кожевенного даже колбасный цех оказался не в радость. Хоть дружные ряды колбас в коптильных шкафах произвели впечатление, в каждом куске вкусных копчёностей виделись те самые умирающие бурёнки. Кроме того, одежда насквозь пропиталась вонью мокнущих шкур, что, безусловно, не добавило аппетита. Одним словом, финал экскурсии оказался скомканным и совсем не таким «вкусненьким», как обещалось.

За проходную комбината мы с Прохором вышли последними. Он обернулся, блеснул возбуждёнными зрачками:

– Ни разу в жизни не убивал, прикинь! А тут довелось!

Я удивился:

– А как же война? Ты рассказывал…

– Мало ли что я рассказывал… – оборвал он. – Мы на радиолокационной точке в горах все два года просидели: жратву и спирт с вертолёта сбрасывали. Я живых афганцев только в кабульском аэропорту и видел…

Я пожал плечами. А Дима вдруг спохватился, понял, насколько он сболтнул лишнего. Нахмурился, покрутил у меня перед носом увесистым кулаком:

– Ты это… Только никому ни гу-гу… Понял? А не то…

В воздухе густо запахло мордобоем.

– Понял, – согласился я. – Чего не понять. Не скажу никому.

После этого разговора я не видел его около месяца. А потом мы отправились на очередную экскурсию, уже на жировой комбинат. Про него и рассказывать особо нечего: весь комбинат – это один длинный цех с конвейером и емкостями для смешивания ингредиентов, итоги которого автоматически выплёвывались в баночки, ползущие по конвейеру. Банки ловко накрывались крышечками с надписями «майонез». Так оно и рождалось, известное всем студентам лакомство.

Я покрутил головой туда-сюда, спросил Белова:

– А где Прохор?

– Прохор тю-тю…

– Как это?

– Так, ушёл из института…

Я был безмерно удивлён, поскольку знал, каких усилий стоило тупому «афганцу» держаться на нашем курсе.

– Пацаны говорят, что он на мясокомбинат устроился работать. Коров там сейчас режет. Помнишь, на экскурсии были?

Я помнил. Даже про то, что обещал Прохорову не рассказывать, как именно он «воевал». Но обещания не писать точно не давал. Так что ты извини, Димон. Острых тебе ощущений там, в забойном цехе.

Пропащие

Белов заглянул за штору, на подоконник, где мы обычно хранили продукты, и огорчённо сообщил:

– Жратвы-то нет.

Вообще-то его звали Юра, но, как многие люди небольшого роста, он предпочитал отзываться на фамилию. Я не сразу поверил в то, что он сказал, и захотел лично удостовериться. Третьего обитателя нашей комнаты проблема касалась меньше всего. Шурик периодически трудился проводником, и завтра ему нужно было отчаливать в рейс. Кроме того, у него был и другой источник достатка: внешне он походил на этакого забуревшего Есенина и, соответственно, имел заслуженную репутацию бабского угодника. Однако Белова перспектива голодного существования категорически не устраивала. Пожрать он любил и, несмотря на худощавую комплекцию, съесть мог чрезвычайно много.

Мы разобрали остатки смятой пачки «Космоса», закурили.

– Короче, – вдруг сказал Юрка, – есть у меня план, как денег поднять по-быстрому. Видели, у ЦУМа старухи со шмотками пасутся? Прямо у входа?

Мы кивнули.

– Короче, вы не смотрите, что они зачуханные как бы. На самом деле они богатющие реально. В Турцию летают за шмотьем, берут там за копейки, а здесь сдают «с рук» задорого. Прикидываете?

Мы прикинули. На стоимость, эквивалентной одной такой турецкой курточке, в то время можно было запросто прожить месяц, а то и два. Причём всем троим.

Мы заинтересовались. Оказывается, коротышка уже разработал самый настоящий план. Мы были должны втроём подойти к уличным торговцам. Пока Белов меряет куртку, Шурик отвлекает внимание. Потом Юрка передает куртку мне, все одновременно расходимся. В финале мы должны были благополучно встретиться у противоположного входа в универмаг.

План казался идеальным. Я даже зауважал Белова: всё было расписано чётко, по-военному. Удивительно, но у всех троих даже мысли не возникло, что это нехорошо, криминал, уголовная статья, в конце концов. Нужно пояснить, что в начале девяностых ситуация была несколько иная: бутиков и нормальных торговых центров тогда в помине не было, а торговля шмотками сосредоточивалась в руках «челноков», каковые слыли этакими мини-олигархами. Возможно, мы хотели сопричислить себя к доморощенным «мафиози», которые нещадно обирали любых торговцев, какие только попадали в поле зрения.

Дело решили провернуть немедленно. К тому моменту, когда добрались до ЦУМа, торговый день подходил к концу. Обычно торговцев было около сотни, но теперь их численность упала вдвое. Они стояли как солдаты – ровными рядами, друг напротив друга. «Борцы за рыночный уклад» – тогда их, кажется, так называли.

Толстая старуха в сером мохнатом пальто стояла несколько наособицу. Она лузгала семечки и зорко поглядывала по сторонам. Свой баул бабка хранила в нише возле стены универмага. И товар у неё был самый лучший – отличные турецкие курточки. Очень дорогие.

Белов толкнул меня в бок, взволнованно прошипел:

– Смотри! Может, того?… Сделаем эту?

Я взглянул на Шурика. Тот пожал плечами, мол, сделаем, чего тут такого… И поддался общему куражу.