Виталий Левченко – Белый Камень. Чёрный Серп (страница 3)

Впрочем, чего можно ожидать от сына кулака! Пока у папаши маслобойню не забрали, другие с голоду пухли, а этот щенок масло жрал и щи густые хлебал. С такого харча слезать-то неохота. А пришлось. Вон чего в книжонке своей написал: помирить бы все народы, чтобы войны не было! Иисусик какой! И мысли все детские, под стать юродивому.

Вспомнился Воронову один случай. Много их было на веку политрука, начиная с революции, но этот врезался в память особо.

Шел тридцать седьмой год. Еще куча всяческой швали гнездилась в полках. Работать приходилось не покладая рук, а точнее – маузера. Каждый день аресты и расстрелы. Отдохнуть не получалось. Стрелковый полк, куда направили комиссара Воронова, базировался в Пскове, отдельные его части расположились у ближайшей деревеньки.

Как-то вечером, вернувшись из штаба, Воронов увидел у крайней избы группу красноармейцев. Стояли они неплотным кольцом, а в центре дергался мужик в белой рубахе.

Воронов пересчитал собравшихся: шестнадцать бойцов. Разинув рты, они слушали мужика и не заметили комиссара.

– Это что за митинг?! – рявкнул он.

Бойцы бросились строиться. Из шеренги вышел сержант.

– Разрешите доложить, товарищ комиссар! Вот, юродивого обнаружили.

– Юродивый, говоришь? – прищурился Воронов.

– Так точно, юродивый! Сам не знает, чего болтает.

Комиссар повернулся к мужику. Тот блаженно улыбался, почесывая спину рукой. Левый глаз у него косил.

– Ну, что ты здесь говорил? – кивнул Воронов юродивому.

Подбежала баба. Запричитала, схватила мужика за рукав.

– Ой, горе ты наше! Да не слушайте его, товарищи военные, он умом повредился еще в детстве! Пойдем домой, Мишенька!

Комиссар оттеснил бабу.

– Пошла прочь!

Встав вплотную к юродивому, он повторил вопрос:

– Так что ты говорил красноармейцам?

Мужик открыл рот и почесал затылок.

– Так я ж вот того… товарищ комиссар… все думаю да размышляю про человека!

– Поясни, – сказал Воронов.

– Ну вот… я тут вот так разумею… бога ведь нет?

– Правильно, нет бога, – подтвердил Воронов, отметив, что для ненормального мужик слишком здраво рассуждает.

Тот оживился.

– Бога, значит, нет. А человек – он от обезьяны произошел?

Комиссар одернул портупею и развернулся к красноармейцам.

– Был такой английский ученый – товарищ Дарвин, жил в прошлом веке. С помощью науки Дарвин доказал, что бога нет, а человек произошел от обезьяны! – внушительно и громко сказал он.

Мужик осклабился и показал ряд крепких белых зубов. И почему-то эти зубы подействовали на Воронова особенно раздражающе.

– Чего скалишься?

Мужик замахал руками.

– Да и я о том же! Стало быть, товарищ комиссар, правда это? Бога нет, а человек произошел от обезьяны?

– Верно, – сказал Воронов, не понимая, куда клонит мужик.

– И все люди на земле, стало быть, произошли от обезьяны? – заглядывал комиссару в глаза юродивый.

– Сказано уже было! Да, все люди на земле произошли от обезьяны! – терял терпение Воронов. Похоже, у мужика это была любимая тема.

Юродивый повернулся к красноармейцам, широко развел руками и обескураживающе вытаращил глаза.

– А ежели все люди на земле произошли от обезьяны, стало быть, и товарищ Сталин произошел от обезьяны? А?

Комиссар покачнулся и закрыл глаза. Мужик продолжал:

– А ежели товарищ Сталин произошел от обезь…

Воронов выхватил маузер и выстрелил мужику в рот. Тот навзничь хлопнулся в траву и судорожно засучил ногами, изо рта плеснулась струйка крови. Юродивый затих.

Баба кинулась к нему.

– Мишенька! Миша-а-а! – захлебнулась она криком, прижимаясь к убитому.

Воронов грозно обвел маузером застывших бойцов.

– Ну?! Кто хочет шутки слушать про товарища Сталина?!

Вспомнив тот случай, Воронов заскрипел зубами, но усилием воли унял дрожь. Не хватало еще хлопнуться в падучей прямо в лесу, ведя арестованного на расстрел.

Ивана политрук отметил сразу, как только прибыл в полк. После боя у озера старший лейтенант Клюев сидел возле дальнего костра и напряженно думал. Воронову не нужно было спрашивать, о чем тот размышляет, он и так знал: похожее выражение он видел слишком часто на лицах тех, кому потом приводил в исполнение приговоры.

Как-то вечером политрук стоял за гаубицей и наблюдал, как Клюев что-то записывает в книжонку. Воронов быстрым шагом направился к нему, делая, однако, вид, что идет к палатке. Клюев захлопнул написанное и вскочил с бревна.

– Сидите, сидите, товарищ старший лейтенант, – махнул рукой Воронов. – Письмо домой пишите?

– Так точно, товарищ комиссар полка, – отчеканил Клюев. – Вот, пока есть свободная минута, решил пару строк черкнуть родным.

– Правильно делаете, Клюев, – кивнул Воронов. – Матери, жены и невесты должны знать, что боец жив – здоров! Продолжайте.

Про себя он отметил эту книжонку.

Уходила осень. С ней шел к концу тысяча девятьсот сорок второй год. Финская авиация бомбила аэродромы. Со стороны Сегежи ползли глухие разрывы. Пара бомбардировщиков прошлась над полком. В их взводе осколками повредило гаубицу и ранило наводчика. По вражеским самолетам вдогонку открыли огонь. Клюев смотрел, как падает за дальней поляной, оставляя в воздухе темный след, финский «Бленхейм». Опустил голову и встретился взглядом с политруком.

В декабре их дивизия переместилась в район Ругозера – для прикрытия дорог. Клюев надеялся, что к концу месяца они начнут теснить финнов, зажав их с двух сторон. Но случилось то, чего меньше всего ожидал Иван.

Двадцать третьего декабря, после обеда, к расчетам подкатил закрытый брезентом артиллерийский «газик-тягач», шофер выпрыгнул из машины и подбежал к Клюеву.

– Товарищ старший лейтенант, вам приказано срочно явиться в штаб полка!

Пока Клюева везли к штабному начальству, он размышлял, что бы это значило. Наказывать – вроде не за что, награждать – тоже, если только за сбитый «Бленхейм». Но, войдя в низкие штабные двери землянки и отрапортовав, он все понял.

За столом сидел командир полка и начальник штаба подполковник Кожин. Рядом – Воронов. Сбоку примостился писарь. За спиной Ивана встали с винтовками два сержанта из штабного взвода. Но не это было главным. Из-под ладоней политрука выглядывала записная книжка Клюева! Узнал он ее сразу по характерно загнутому и потрепанному уголку. Как же она оказалась у них? Клюев поднял взгляд на политрука. Воронов! Не даром он в последнее время все чаще появлялся во взводе. Когда же он успел вытащить ее из вещмешка?

Комполка Кожин повернулся к Воронову. Тот откинулся на спинку стула и постучал пальцами по книжке.

– Товарищ старший лейтенант, ваша вещица?

Отпираться было бессмысленно, и Клюев ответил просто и коротко:

– Так точно, моя.

Кожин встал, оперся руками на стол и внимательно посмотрел на Ивана.

– Клюев, объясни, что означают эти записи?

Политрук взглянул на Кожина, и в его взгляде промелькнуло торжество.

– Товарищ командир полка, это лишнее! – сказал он. – Мы об этом уже говорили. Я понимаю: факт вам неприятен, потому что свидетельствует о недостаточной политической бдительности. Вот для этого здесь я. Иван Клюев находится во вверенных вам частях уже на протяжении нескольких лет. И все эти годы он старательно скрывал от товарищей и руководства свое истинное лицо. Вот это, – Воронов потряс книжкой – и вдруг с силой хлопнул ею о стол.

– Говори, сука! Сомневаешься?! – подскочил он к Ивану. Клюев решил промолчать. Все, что бы он сейчас ни сказал, только сильнее разозлило бы Воронова.