Виталий Катышкин – Есть на свете страна Бумба (страница 1)
Виталий Катышкин
Есть на свете Бумбы страна
"Есть на свете Бумбы страна"
Приключения учителя истории в стране Бумбы
Рассказ
Глава 1. Дмитрий Очирович и его «весёлая» жизнь
Дмитрий Очирович Манджиев, двадцать восемь лет, учитель истории в элистинской школе номер четырнадцать, обладатель хронического недосыпа, коллекции пустых стаканчиков из-под кофе и одной нераспакованной коробки с масляными красками, которая стояла на подоконнике уже третий месяц.
Когда-то давно, в другой, казалось, жизни, он мечтал стать художником. Настоящим. Таким, чтобы холсты в рост человека, чтобы краски рекой, чтобы зрители замирали перед его работами и чувствовали ветер калмыцкой степи, топот копыт Аранзала и грозный рёв мангасов. Но жизнь, как это часто бывает, внесла свои коррективы. Стабильная зарплата учителя истории победила нестабильную мечту свободного художника.
Впрочем, совсем от кисти он не отказался. Время от времени, обычно по выходным, когда тетради были проверены, а планы уроков составлены, он доставал мольберт и рисовал. И всегда одно и то же. Героев «Джангара». Хонгора, Алого Льва, прекрасную Ага-Шавдал, самого Джангара-нойона, мудрого Алтана Цеджи. Они выходили из-под его кисти живыми, дышащими, настоящими, словно позировали ему лично.
Это шло из детства. Из тех долгих летних вечеров в посёлке Ики-Бухус, когда дедушка Ээлян, разводил костёр посреди степи, и они сидели вдвоём, дед и внук, под невозможно огромным небом, в котором звёзды висели так низко, что, казалось, протяни руку и зачерпнёшь горсть.
Дмитрий, говорил дед, и его голос был похож на гудение домбры, слушай. Давным-давно, в стране Бумбе, где людям всегда двадцать пять лет, где зима не студит, а лето не сушит, жил великий хан Джангар…
И мальчишка слушал, раскрыв рот, забыв про комаров и остывший чай. Страна Бумба была для него реальнее школы, реальнее посёлка, реальнее всего на свете. Герои Джангара были его друзьями, его кумирами, его семьёй.
Прошли годы. Дедушки Ээляна не стало. Степь осталась, небо осталось, звёзды остались, но волшебство как-то потускнело. Потёрлось, как старая монета. Дмитрий по-прежнему любил «Джангар», но это была уже не та горячая, захлёбывающаяся любовь ребёнка, а скорее тёплая привязанность взрослого. Как к старому свитеру: носить не носишь, а выбросить жалко.
Картины он рисовал всё реже. Раз в месяц. Раз в два. Последний холст он начал в январе, а сейчас был апрель, и Хонгор на нём так и остался без правой руки и коня. Выглядело это, мягко говоря, трагически.
Ничего, бормотал Дмитрий, проходя мимо мольберта, в следующие выходные дорисую.
Следующие выходные не наступали никогда.
Глава 2. Лариса Петровна наносит удар
Звонок раздался в самый неподходящий момент: Дмитрий стоял перед шестым «В» и пытался объяснить, почему Золотая Орда это не сеть ювелирных магазинов. Телефон вибрировал в кармане с настойчивостью голодного суслика.
Извините, сказал он классу и вышел в коридор.
Дмитрий Очирович! Голос в трубке был бодр, звонок и не предвещал ничего хорошего. Это Лариса Петровна Бадмаева, Национальный музей Республики Калмыкия!
Дмитрий похолодел. Лариса Петровна была легендой. Куратор музея, женщина, перед которой трепетали художники, скульпторы и даже один заслуженный поэт, который однажды имел неосторожность опоздать на открытие выставки.
Здравствуйте, Лариса Петровна, сказал он осторожно, как сапёр, обнаруживший подозрительный бугорок.
Дмитрий Очирович! Фестиваль тюльпанов через три недели! Мы готовим большую выставку! Тема «Джангар: сквозь века»! И мне порекомендовали вас! Говорят, вы чудесно рисуете героев эпоса!
Кто говорит? Дмитрий лихорадочно перебирал в голове список подозреваемых.
Ваша мама! Прелестная женщина! Она показала мне фотографии ваших работ! Восхитительно! Мне нужно пять картин! Большого формата! К двадцатому апреля!
Пять?! Дмитрий оперся о стену. К двадцатому?! Лариса Петровна, сегодня первое! Это же…
Девятнадцать дней! Более чем достаточно! У Рафаэля на Сикстинскую Мадонну ушло два года, но вы же не Рафаэль, верно? Вам проще!
Дмитрий не был уверен, что это комплимент.
Лариса Петровна, я работаю. Я учитель. У меня шестой «В»…
Культура важнее шестого «В»! Впрочем, рисуйте по вечерам! По ночам! Искусство требует жертв! Жду вас с эскизами в субботу! Целую!
Она повесила трубку.
Дмитрий посмотрел на телефон. Потом на дверь класса, из-за которой доносился подозрительный грохот. Потом снова на телефон.
Мама. Ну конечно. Мама.
Он вернулся в класс, где Эльвартн и Анзор уже построили из учебников истории крепость и проводили осадные маневры ластиками.
Золотая Орда, сказал Дмитрий обречённо, была великим государством. В отличие от некоторых.
Вечером он позвонил маме.
Мам, зачем?
Что «зачем», сынок?
Зачем ты показала мои картины Ларисе Петровне?
А что, плохие картины? Хорошие картины! Бабушка Нина сказала, что её внучка работает в музее и…
Бабушка Нина это кто?
Соседка тёти Гали. Или подруга. Или соседка подруги. Неважно. Важно, что тебя заметили! Будешь выставляться в музее! Я так горжусь!
Мам, мне нужно нарисовать пять картин за три недели!
Вот и рисуй. Дедушка Ээлян, Царствие ему Небесное, всегда говорил, что у тебя золотые руки. Не зарывай талант!
Дедушка Ээлян говорил, что у меня золотые руки, когда я помогал ему чинить забор.
Забор, картины, какая разница? Руки-то одни!
Спорить с мамой было бесполезно, как спорить со степным ветром. Дмитрий вздохнул, повесил трубку и посмотрел на свой мольберт, на одноногого Хонгора без руки.
Ну, сказал он ему, началось.
Глава 3. Девятнадцать дней, пять картин и ноль идей
Первые три дня Дмитрий потратил на панику. Качественную, всестороннюю панику с элементами самобичевания и внутренних монологов.
Он сидел перед чистыми холстами, купленными в срочном порядке в единственном художественном магазине Элисты, где продавщица Баира посмотрела на него с материнским сочувствием и сделала скидку: «Для музея? Ой, бедненький…», и в голове было пусто, как в степи зимой.
Нет, он помнил «Джангар». Помнил сюжеты, помнил героев, помнил даже отдельные строки, которые дед произносил нараспев, раскачиваясь у костра. Но одно дело помнить, и совсем другое чувствовать.
А он не чувствовал. Вот в чём была проблема.
Раньше, когда он рисовал Джангара, он видел его. Живого. Молодого хана на белом коне, с глазами цвета степного неба. Видел страну Бумбу, не абстрактную утопию, а конкретное место с конкретным воздухом, запахом полыни и тюльпанов, с ощущением бесконечного простора.
Теперь он видел только холст. Белый, равнодушный, дорогой: тысяча двести рублей за штуку, между прочим.
Может, абстракцию? пробормотал он в час ночи, сидя на полу своей однокомнатной квартиры в окружении набросков, каждый из которых был хуже предыдущего. Красное пятно это Хонгор. Синее это Джангар. Зелёное это страна Бумба. Лариса Петровна оценит.
Лариса Петровна не оценит. Он знал это наверняка.
В субботу он явился к ней с эскизами, робкими, неуверенными, словно нарисованными левой рукой в трясущемся автобусе.
Лариса Петровна, дама шестидесяти лет, с серебряной брошью в виде лотоса и взглядом, который мог заморозить кипяток, разложила их на столе и долго молчала.
Дмитрий Очирович, наконец сказала она, это эскизы или показания пострадавшего?
В каком смысле?
В таком, что вашим героям тут плохо. Посмотрите: у Джангара лицо человека, который стоит в очереди в налоговую. Хонгор выглядит так, будто у него отобрали парковочное место. А Савар… Савар вообще похож на моего бывшего мужа, а это, поверьте, не комплимент.
Лариса Петровна, я просто давно не…
Давно не горели, закончила она за него. Вижу. У вас техника есть. Рука есть. Глаза нет. Души нет.
Это обидно.
Это правда. Правда всегда обидна, иначе бы все её любили. Она сняла очки и посмотрела на него уже не как куратор на художника, а как бабушка на нерадивого внука. Дмитрий, я видела фотографии ваших ранних работ. Ту, где Хонгор скачет через закат, я чуть не заплакала. Вы эту степь чувствовали кожей. Куда это делось?