Виталий Каплан – Чужеземец (страница 63)

— Да… — мечтательно протянул Хаонари. — В голове не умещается. А скажи, вот в этой твоей стране Терре, откуда ты родом, там рабы есть?

— Нет у нас рабов, все свободны, — признался Алан. — И давно уже, более чем дюжину дюжин лет.

— А до того?

Ну и как ему в двух словах курс мировой истории прочесть?

— Раньше, как и у вас, были и господа, были и рабы, — признал Алан. — Но потом много чего у нас случилось… Не в этом суть. Ты вот что пойми: если веришь Богу Единому, Который любит нас всех, то как же можно владеть, будто вещью, живым человеком, которого возлюбил Сам Создатель мира? Нехорошо это, не вяжется это ни с верой, ни с любовью, ни с надеждой воскреснуть в вечной радости.

— И что? — хмыкнул Хаонари. — Чего ж тут не понять?

— А то, что и у нас это многие люди благородного звания поняли, начали стыдиться рабства. Может, поэтому и жизнь наша стала меняться. По-разному, конечно. В чём-то к лучшему, в чём-то наоборот… В общем, теперь на Терре рабов нет, по закону у всех одинаковые права. Только ты не воображай, будто у нас одно сплошное счастье. Всяких бед хватает. Есть богатые и бедные, есть добрые и есть жестокие… есть здоровые и больные… и властители наши бывают несправедливы и глупы… Трудно даже сказать, лучше стало или хуже… Но вот так, чтобы кто-то кому-то как вещь принадлежал — такого больше нет…

Взгляд Хаонари сделался вдруг цепким. Сейчас он напоминал уже не мальчонку, мечтающего о мороженом, а карточного игрока, для которого на этом ходу решится многое.

— Почему же, коли рабство неугодно Истинному Богу, Он его терпит? — глухо выговорил Хаонари. — Почему не прекратит Своей силой? Сам же учишь, будто всемогущ Он. Даже Хозяин Молний, хоть и слабоват в сравнении с Истинным Богом, а может каждого хозяина огнём небесным шарахнуть.

В глазах его появилось мечтательное выражение. Сразу вспомнилась старая и мудрая книга. «Нет, — сказал Румата, — я не дам вам молний…» — Не всё так просто и быстро, Хаонари, — терпеливо начал Алан. — Господь уважает нашу свободу и потому не может насильно избавить нас от нашего же зла. Мы должны преодолеть его сами, и это долгий путь. В нашей земле великая дюжина лет прошла, прежде чем верующие в Истинного Бога поняли: рабства быть не должно. Господь не учил воевать с рабовладельцами. Напротив, Он устами вестника Своего сказал, что рабы, которые уверовали, должны оставаться в том же звании, в каком были избраны. И не надо им стремиться всеми правдами и неправдами избавляться от своих ошейников. И тем верующим, у которых есть рабы, Господь велел быть милосердными с теми, умеряя строгость и помня, что они и сами — рабы Всевышнего… Пойми, Хаонари, есть свобода внешняя, а есть внутренняя — свобода в Господе. И внутренняя свобода в дюжину дюжин раз важнее. Если, к примеру, уверуешь ты сердцем, то не о том должна быть твоя забота, что принадлежишь телом господину Зиулаю, а о том, чтобы поступать по совести, душу свою выращивать, как жемчужину… в подарок Богу Истинному… потому что земная жизнь твоя — это только подготовка к вечной жизни, к вечной радости перед лицом Божиим. А готовиться — оно порой нелегко бывает. Знаешь присказку: корень горек, да плоды сладки?

Хаонари поскучнел. Он стоял молча, изучал пыль под ногами — сколько ни подметал Гармай, а каждый день ветром наносило. Потом, отрешившись от своих мыслей, поднял на Алана взгляд.

— Что ж, благодарю, почтенный, за интересный рассказ. Я слушая, даже о зубах своих проклятых забыл, да вот теперь снова дёргает. Пойду я, пожалуй… а то господин мой шкуру с меня спустит. Значит, говоришь, не ранее чем через пол-луны госпожу Саумари ждать? Ну ладно, ладно…

Неуклюже поклонившись, он повернулся и быстро вышел из ворот. Только следы в пыли оставил. Внушительные следы. Обувь, пожалуй, годилась бы ему сорок седьмого размера… будь у него вообще обувь.

14

— Как чувствуешь себя, господин? — Гармай тревожно заглянул ему в глаза. — Голова не кружится?

— Да ничего вроде, — Алану и самому хотелось это верить. — Устал малость, а так всё в порядке.

— Тогда пошли… скоро отдохнём, как место подходящее найдётся… а пока торопиться надо. Как бы не углядел кто…

Алан молча кивнул, и они двинулись дальше. На всякий случай шли не по самой дороге, а метрах в пятидесяти левее. Тут, конечно, мешалась трава, местами доходившая до пояса, да и земля под ней напоминала дуршлаг, по которому долго и бессмысленно лупили молотком. Кочки, рытвины, кротовьи норы… Зато здесь их вряд ли кто увидит с дороги… если только специально приглядываться не станет.

Понятное дело, от легиона так не скроешься, но когда он ещё будет, легион…

Гармай, однако, считал, что тянуть больше нельзя. Ещё день — и мышеловка захлопнется. Алан, подумав, решил довериться чутью парня. Тот ориентировался в ситуации как рыба в воде… вернее, как молодой дельфин с включённой спасательской функцией.

Солнце уже изрядно поднялось над горизонтом, а прошли они с восхода всего-ничего. Гармай, примерившись к возможностям своего господина, не наращивал темп. И обещанные полдня пешего пути грозили затянуться до заката. Тем более, расстояние удлинилось на половину окружности городской стены. Гармай решил на всякий случай выйти северными воротами, обогнуть город степью, а дальше уже двигаться параллельно южной дороге. Если кто и заметил их, выходящих, то на допросе уверенно заявит, что двигались беглецы на север. В меннарские земли, должно быть.

Снова бежать… если это неспешное ковыляние можно назвать бегством. Впрочем, Алан уже начал привыкать к такому жизненному ритму. Нормальное миссионерское турне. Бежишь из одного города в другой, доводишь дело до необходимости скрыться — и пожалуйста, все дороги по твою душу. В Таораме тоже надолго не зацепишься… тоже случится какая-нибудь пакость.

Жизнь, ещё недавно такая лениво-скучная, вдруг опомнилась и как бешеный конь понеслась галопом, не разбирая, куда. События накладывались друг на друга с такой скоростью, что Алан едва успевал фиксировать их. А уж обдумать — и вовсе было некогда.

Всё началось на третий день после визита скорбного зубами Хаонари. Гармай, после завтрака убежавший в город — «на базар, закупиться кой-чем» — вернулся после полудня. Быстро вошёл в горницу, разбудил клевавшего носом Алана.

— Хватит спать, господин. Беда. Там такое в городе…

— Что? — Алан раздражённо уставился на мальчика. Снилось что-то милое, домашнее — то ли снежная баба, то ли зачёт по библейскому ивриту в университете. — Что стряслось?

— Да уж стряслось, — поспешил слить информацию Гармай. — Бунт в городе, вон чего. Рабы восстали. Дома высокородных жгут, городскую канцелярию погромили, знатных людей режут. Тут-то у нас ещё тихо, богатых в округе не больно-то много.

А возле главной площади чего творится… Я на базаре потолкался, много чего услышал. Знаешь, сразу в разных местах вспыхнуло. Будто заранее знали. На восходе солнца, едва городские ворота отворили. Их такие толпы… в городе рабов-то, почитай, поболе, чем свободных будет. Ну, не все, конечно, поднялись, но многие. Говорят, четыре великие дюжины… Врут, может, но я сам орды ихние видел. Пьяные, с оружием. Они ведь первым делом, до света ещё, на гарнизон двинули, а какой тут гарнизон… смех один. От силы дюжина дюжин солдат, и те дрыхнут. Ну и вырезали подчистую, саблями разжились, копьями. А с восходом уже и в знатных домах началось. А знаешь, кто у них главный, у бунтовщиков? Нипочём не догадаешься. Урод этот, кто к тебе тогда приходил. Хаонари, раб старшины красильщиков. Видели его, как он командует.

Новости чем-то напоминали камни гостеприимной деревушки Аргимги. Так же больно лупили, только от них голову ладонями не закроешь. Вот тебе и страдалец, обиженный мировой несправедливостью. Наверняка уже тогда всё подготовил. Судя по рассказу мальчишки, восстание явно спланировано заранее. Выходит, незадачливый мужичина — лидер какой-то подпольной рабской организации? Местная разновидность Спартака? А приходил зачем? Действительно зубы разболелись? Действительно не знал, что тётушка в отъезде?

— А как же городское начальство? — убито спросил он. — Стража, темница?

— Толком не знаю, — замялся мальчишка. — Разное люди говорят. Вроде, начальствующего над налоговой палатой, высокородного господина Хиусси, на кол посадили, да перед тем на руках пальцы отрезали. Начальствующего над гарнизоном в его же доме сожгли, с семейством всем и слугами, которые к разбойникам присоединиться не пожелали. А городской глава, высокородный господин Гаймаизи, вроде как успел бежать. И начальник городской стражи. Что с судьёй, никто не знает, но дом его пожгли. Так что нет теперь властей в городе. А на базаре торгуют только мелочью всякой, серьёзные купцы закрылись, товар увозят.

Гармай помолчал, потом добавил:

— Ты, господин, вон чего… посиди-ка лучше в подвале, туда уж точно никто не сунется. А я опять побегу, разузнаю новости.

— Я тебе побегу! — вскинулся Алан. — Совсем сдурел? В городе погромы, кровь льётся, а он «побегу». Ни шагу отсюда, понял?

— Господин, — без всякой обиды в голосе, но очень твёрдо сказал Гармай, — ты уж прости… но так надо. Разузнать надо, что да как. Иначе мы тут очень скоро пропадём. Да и не бойся за меня, цел буду. Кровь-то она льётся, да больше благородная. А во мне самая обычная, рабская, кому я нужен?